2133: Путь (СИ)
— И?
Несмотря на то, что Катрин вроде как пояснила, понятнее не стало.
— В детстве в качестве развлечения я придумывала шрифты, — неожиданно переменила она тему. — Причем не на всю семью шрифты, а тайные, на двоих с кем-нибудь. Не всем конечно это было интересно, а вот с Григорием, которого ты так мило приложил об стол, у нас на двоих был придуман простенький рукописный шифр: каждая из букв алфавита имела два варианта написания. То есть я пишу ему от руки письмо, и внутри него — вторым написанием отдельных букв, прячу шифрованный текст.
— Это как? — спросила Марша.
— Пишу слово «комендатура», в котором буквы «д», «у», «р» и «а» вывожу вторым вариантом написания. Написано «комендатура», а внутри зашифрованное другое слово. Понятно?
Марша не ответила, нахмурившись, а Катрин снова повернулась к Никласу:
— Так вот когда Гриша плюнул мне в лицо, он после протянул мне салфетку, на которой соусом было что-то написано, но я обратила внимание только на знакомое написание букв «О» и «Э».
— И что это значит?
— Я полагаю это значит: Особая Экспедиция. Григорий не старший сын, но отец именно его — когда я еще была частью семьи, выделял как более способного к делам, хотя есть и старше братья. Так что я уверена, Григорий только что определенно пытался меня предупредить. Этот твой жандарм Биглер, как там его фамилия? Горчаков? Похоже, он далеко не так прост, как кажется. Полагаю, что именно жандарм предупредил отца, чтобы тот во избежание проблем не связывался с нами, а отец уже попросил Григория предупредить меня.
— Зачем?
— Зачем все делать именно так?
— Да.
— Полагаю, что Особая Экспедиция Москвы очень хочет с нами поработать. Причем так, чтобы мы пришли к ним как просители с абсолютно голой… душой, потому что в таком варианте выгодно прогнуть нас можно гораздо сильнее.
Никлас, пользуясь тем что дорога ровная и прямая, прикрыл глаза. Вспомнился жар пустыни и грохот боя во время нападения на конвой. Как же тогда все было просто и понятно, — вздохнул Никлас, открывая глаза.
— Нам нужно обсудить, как вести себя с Горчаковым, чтобы и не прогибаться сильно перед особистами, но при этом и не дать повода думать, что нас предупредили.
Никлас при упоминании об этом почувствовал некоторую неловкость.
— Получается, я совершенно зря твоему Григорию…
Катрин вдруг, совершенно неожиданно, взяла Никласа за руку и крепко сжала. И, что еще более неожиданно, поднесла руку к губам, целуя ему тыльную сторону ладони.
— Спасибо. За меня никто и никогда так не заступался, я очень это ценю.
Катрин отвернулась к окну, отпустив руку Никласа, но он успел заметить ее повлажневшие глаза и побагровевшие шрамы.
Глава 18
Глядя внутрь пышущего жаром круглого жерла, в глубине которого исходила паром красно-оранжевая тягучая жидкость, Никлас наморщил лоб.
— Это можно есть? — подняв взгляд от керамического горшка спросил он у Катрин, потому что именно она посоветовала ему заказать солянку.
— Нужно.
— Мне кажется, этот суп слишком жирный.
— Тебе кажется.
Вздохнув, Никлас опустил ложку в горшок и помешал, наблюдая в густой красно-оранжевой жидкости куски охотничьих колбасок, сосисок, самое разное мясо, оливки, дольку лимона, соленые огурцы, причем все это было сдобренное немалым количеством насыпанной сверху мелко порезанной зеленой травы.
— А это что такое? — поднял он ложку, показывая траву Катрин.
— Укроп. Ой да не хочешь не ешь, давай мне!
— Я попробую. Но выглядит это очень тяжело для желудка.
— Вот уж не думала, что ты такой привередливый.
— Я однажды ел почти сырое мясо даже без соли, утоляя голод. Но в данном случае…
— Николя, вы не в своей Африке. Здесь своя атмосфера, — фыркнула Марша. Перед ней как раз поставили тарелку с зеленым супом, в котором плавали белоснежные прожилки.
— Это что? — поинтересовался Никлас.
— Щавелевый суп.
— Щавечто?
— Щавель. Трава такая, с кислинкой.
— Ясно. Но я вообще вот про это, белое.
— В горячую воду разбивают яйцо и перемешивают, — пояснила Марша.
— Ясно. Понятно.
В ресторан с вывеской «Корчма» они зашли обсудить предстоящую беседу с жандармским инспектором. Ну и пообедать решили, раз уж случай выдался. Марша, только сейчас сняв закрывающий лицо платок, отложила его в сторону и принялась за свой травяной суп. Катрин тоже заказала себе солянку и сейчас дула на ложку, пытаясь остудить содержимое.
Стол они выбрали в самом углу, Катрин еще и села в тени — развернувшись обезображенной шрамами стороной лица к стене. А вот Марша сидела с краю скамьи и привлекла внимание своими губами даже в царящем зале полумраке. Повышенное внимание.
Через стол, почти в центре зала, сидела компания студентов — человек восемь, оценил Никлас. Да, две девушки, шесть юношей — и один из них сейчас негромко загудел, выпятив губы. Сразу же раздался сдержанный смех остальной компании. Похоже, губами Марши там оказались впечатлены все, незнакомые — или наоборот знакомые с актуальной модой технополисов.
Марша этого внимания к себе не замечала. Катрин тоже не смотрела на студентов, а уже начала рассказывать, что думает по поводу предстоящего общения с Горчаковым. Никлас слушал внимательно, изредка посматривая на компанию студентов. Которые, вместо того чтобы пошутить разок и успокоиться, начали эксплуатировать тему больших губ, стараясь получить как можно больше веселья.
Никлас и сам откровенно не одобрял «гудок» Марши, как называла ее губы Катрин. Но гораздо более он не одобрял того, что сейчас делают наглые студенты — которые постепенно смеялись и кривлялись все громче и активнее. Настолько активнее, что Марша это заметила — и когда она обернулась в сторону веселящейся компании, все демонстративно сделали вид, что не смотрят в ее сторону.
Лицо купеческой дочери изменилось — она вдруг поняла, что недавние раскаты смеха были связаны с ней. Один из студентов сейчас как раз, чувствуя ее взгляд, максимально выпятил вперед сложенные в трубочку губы и по-утиному шамкая обратился к сидящей напротив девушке. Та, кстати, единственная из компании не смеялась, а наоборот — как отмечал Никлас, периодически старалась урезонить остальных, явно смущенная. Попыталась и сейчас, но безуспешно — новый взрыв смеха раздался громче прежних.
—…а во лбу звезда горит! — продекламировал один из веселящихся студентов так, чтобы было слышно. Намек, конечно, совершенно прозрачный — на вживленные в кожу лица Марши бриллианты, один из которых поблескивал прямо в центре лба.
Катрин замолчала. Марша сидела, опустив взгляд в стол, щеки ее горели румянцем. Подошла официантка, снимая с подноса глубокую миску с заказанным Никласом салатом.
— Мадам… Эдита, — прочитал Никлас имя официантки. — Позовите, пожалуйста, директора ресторана.
— Что случилось? Может быть я могу помочь? Вам не понравилась наша солянка? — не на шутку напряглась женщина, выдав сразу череду вопросов без пауз.
— Нет-нет, с солянкой все отлично. Скажите директору, что нам нужно серьезно обсудить вопрос компенсации. Очень вас прошу.
Никлас приподнял над столом сжатый кулак, демонстрируя свой перстень черной аристократии рейха.
— Как будет угодно ясновельможному пану, — кивнула официантка.
Увидев перстень, она напряглась еще больше и торопливо ушла. Никлас же вздохнул, зажмурился, чувствуя накатывающее абсолютное спокойствие единения с уходящим на периферию сознания страхом. Открыв глаза, посмотрел на Катрин.
— Какую компенсацию ты хочешь обсудить? — спросила внучка рейхсграфа.
— Компенсации мы будем обсуждать позже. Сейчас время поговорить об ущербе.
— Что? — не поняла Катрин.
Никлас улыбнулся. Эту фразу иногда повторял его первый наставник, и ему сейчас впервые выпала возможность сказать ее самому. Взяв горшок со все еще обжигающе горячей солянкой, Никлас поднялся и двинулся ко столу студентов. Они, похоже, столь смело смеялись потому, что не принимали его всерьез — как не приняла его всерьез и Марша, впервые увидев в особняке Брандербергера.