Bittersweet (СИ)

Илайя принял подношение, приложился к горлышку, почувствовал знакомый вкус. Jack Daniels. Виски. Напиток, наиболее почитаемый Ромуальдом. Довольно неплохой, если разобраться. Гораздо лучше водки, воняющей бензином. Более слабые напитки по формату не подходили. Не было романтики совместной ночи для вина обыкновенного или игристого, не было желания философствовать под бокал коньяка или же смотреть футбольный матч, потягивая пиво из банок. Илайе хотелось чего-то крепкого, чтобы вышибло сегодняшние события из головы, но подозревал, что затея провалится.
Он не мог забыть по щелчку пальцев. И крепкий алкоголь не был ему помощником.
Только теперь он вспомнил, что, согласно первоначальному плану, им с Ромуальдом предписывалось исчезнуть с праздника жизни. Ромуальд собирался что-то ему продемонстрировать и, несомненно, насторожился, поняв, что Илайя потерялся. Сложно было поверить, что это результат топографического кретинизма, и он просто запутался в коридорах, потому не сумел найти дорогу обратно в зал.
Ромуальд так и не думал.
Его сложно было провести в этом плане. Он помнил, как Илайя выглядел непосредственно после представления. Помнил, как тот улыбался после общения с журналистами, не демонстрируя откровенно усталость, не играя в звезду, которая совершенно измотана и более никого видеть не желает. Ответив на интересующие вопросы, Илайя направился в гримёрную комнату, пересёкся там с кем-то, после этого настроение его испортилось. Нет, он всё так же улыбался, стараясь не привлекать внимание Ромуальда к своему эмоциональному состоянию, но стоило только отвернуться, как улыбка стекала с лица. Ромуальд видел, как Илайя кусает губы и закрывает глаза. Можно было списать его апатию на усталость и эмоциональное опустошение, но в реальность этого верилось с большим трудом.
Толпа захватила их и разделила. Ромуальд разговаривал с другими людьми, стараясь не терять Илайю из вида, но потом его основательно отвлекли. Илайя исчез из поля зрения, и на поиски его пришлось потратить около двадцати минут, а то и больше, учитывая, что Ромуальда постоянно норовили задержать, поздравляя или задавая вопросы, успевшие достать его уже в первый вечер.
Он сумел вырваться сюда и направился именно к подсобному помещению, прихватив с собой бутылку виски, заказанного, кажется, именно для него. Другие актёры и актрисы такими напитками не увлекались. Ромуальд оставался верен предпочтениям в выборе алкогольных напитков. Он пил не так часто, но если пил, то только напитки, опробованные прежде и признанные годными.
Илайя сделал ещё несколько глотков, маленьких, но от того не менее обжигающих горло. Слезы не желали высыхать в один момент. Они продолжали стекать по щекам, но Илайя не торопился их стирать, понимая, что шерстью свитера только натрёт глаза. А сам и без того в этот момент выглядит не ахти. Вероятно, губы распухли, а глаза, как у кролика красные, с сеточкой тонких сосудов на белках. И кончик носа ни на что не похож. Клоунада в действии.
Только вот ему самому не смешно. Ни разу.
Он протянул бутылку Ромуальду, и тот без вопросов принял напиток, попутно подумав, что следовало брать две. Тогда они могли бы пить одновременно, поднося бутылку, чтобы они соприкасались стеклянными боками. Никаких вопросов, никаких попыток влезть в душу, просто сеанс приёма лекарства для врачевания раненой души.
– Точно не хочешь поделиться своими проблемами? – спросил Ромуальд, поставив бутылку на пол. – Что загнало тебя в угол?
Илайя планировал подтвердить чужие догадки, заявив, что не станет откровенничать. Но прикусить язык вовремя не получилось, и слова сами собой полились, открывая перед Ромуальдом картины прошлого и настоящего, пропитанные семейными ценностями отдельно взятых людей.
История натянутых отношений между Илайей и его родственниками не являлась для Ромуальда страшной тайной. Они успели обсудить это в былое время, пусть без особых подробностей, в общих чертах, но всё-таки. Теперь Илайя добавлял штрихи к портретам, превращая наброски в полноценные картины, а Ромуальд внимательно слушал его и запоминал сказанное.
 
Не перебивал и не лез с советами сомнительной ценности.
Добравшись до событий сегодняшнего вечера, Илайя на время притормозил, чтобы затем начать рассказывать с удвоенным энтузиазмом. Слова отчима давались ему с трудом. Слова матери… А она ничего не сказала. Потому в лицах разыгрывать спектакль не пришлось.
Пока Илайя говорил, голос его не срывался, но это не мешало слезам вновь побежать с удвоенной силой, придавая исповеди солёный привкус, смешивавшийся на губах с алкоголем. Коктейль с сомнительными вкусовыми качествами…
Он облизал губы, сжал ладони. Не будь рукава так сильно натянуты, ногти впились бы в кожу, образовав на ней красноватые лунки, что сойдут через пару минут. Если сильно давить, то реально причинить себе вред и прорвать кожу. Не слишком сильно, но кратковременная вспышка тоже послужит на благо и немного отрезвит. Хотелось бы верить в это.
Илайя говорил, говорил и говорил. Он прижался затылком к стене и выталкивал из себя слова, словно сгустки крови. Так же мучительно, противно, с отвратительным послевкусием во рту. Каждое слово, каждая интонация.
– Когда мне было десять лет, я попросил у Рут собаку. А она подарила мне… – Илайя нервно усмехнулся и замолчал.
– Кого?
– Отчима. Неравноценная замена получилась. Как думаешь?
– Соглашусь.
– Так моя мечта и не осуществилась.
– А как же я? – спросил Ромуальд, проведя пальцем по щеке и стирая солёную дорожку.
– Ты же лучше собаки, да?
– Ага. Мужчина в самом расцвете сил. Или лет… Или чего-то там. Уже не помню.
– И я не помню, – развёл руками Илайя.
– У тебя есть я, – повторил Ромуальд. – Когда снова решишь удариться в панику, помни, что бороться можно не только в одиночестве. Запомнил?
– Почти.
– Вот и молодец.
Ромуальд потрепал его по волосам, сначала стремительно и порывисто. Однако не удержался, ладонь зарылась в волосы, цепляя сразу несколько прядей. Ромуальд приблизился к Илайе, и тот готов был заявить, что на лице «человека, который лучше собаки» сейчас играет улыбка, хотя видеть ничего не мог. Они продолжали сидеть в полной темноте.
Ромуальд провёл языком по щеке, слизывая слёзы, будто и правда собирался доказать, что может тягаться с любой собакой.
Поцеловал не напористо и стремительно, а медленно и очень нежно, сначала просто прихватывая губы, ощущая на них специфический вкус, возникший в результате смешения слёз и виски. Сладковато-горько-солёный, но не отталкивающий абсолютно. Ромуальд обхватил лицо Илайи обеими ладонями и повторно прижался к его губам, но только теперь действовал гораздо увереннее, нежели прежде.
«Чья ты теперь девочка, Илайя?».
В первый момент Илайе хотелось оттолкнуть от себя Ромуальда, будто отделываясь от мыслей о том, что отчим в чём-то прав. В чём-то, не во всём подряд.
Он даже сделал решительный выпад, упёрся ладонями в плечи Ромуальда, собираясь отпихнуть его, сказав с достоинством, что здесь у них ничего не будет. Он не шлюха, которую можно зажимать по углам, вставляя ей, когда в голову стукнет любая из физиологических жидкостей и захочется разнообразить сексуальную жизнь экстремальными развлечениями. Однако Ромуальд и не выставлял его в подобном свете. Не раскладывал прямо тут, не рвал одежду и не прижимал головой к полу, заставляя безоговорочно подчиниться, выполнять приказы, и полностью забыть о праве личности на собственные желания.
Он просто целовал.
Одно неловкое движение, и бутылка с недопитым виски опрокинулась, содержимое разлилось по полу, в воздухе запахло спиртом, смешанным с дополнительными компонентами, составлявшими основу этого аромата.
«Чья ты теперь девочка, Илайя?».
Не девочка он. Никогда ею не был. Никогда не станет.
Шёл бы этот грёбанный выродок в своих очках и строгих костюмах к чёртовой матери. Туда ему дорога, только туда пропуск и заслужил.