Прости меня луна (СИ)
Староста вздохнул.
— Я пришлю служанку. Пусть побудет у тебя в доме. Она и козу подоит, и за младенчиком присмотрит.
Глава 4
— Ну поговори со мной, милая. А не хочешь, на вот, скушай яблочко. Смотри какое наливное. Костюшка как узнал, что мы уезжаем, с посыльным целую корзину передал…
«Костюшка прислал. Наверное, как извинение, что попрощаться не пришел. Он бы пришел, но, видать, не дали. Заперли, как и до этого случалось», — Стелла оторвала взгляд от хвойного леса, что сплошной стеной стоял вдоль дороги, взяла протянутое яблоко, но не откусила. Поднесла к носу, вдохнула аромат. Летний.
В памяти Стеллы всплыла первая их встреча. Сколько ей тогда было? Лет девять?
И до того события они не раз виделись: князь Вышегородский с сыном бывали во дворце по праздникам, и имение их находилось совсем рядом, так что приходилось сталкиваться. Но те встречи проходили как-то вскользь, смято, в них главенствовали настороженность девочки и смущение мальчика. И парой слов не перекинулись.
На дворе стояло позднее лето. В тот год оно было особенно милостивым: много солнечных дней, мало дождей. Яблоки уродились величиной с кулак кузнеца. Как раз за его домом и начинались те сады, куда Тилля с ватагой сверстников, чьи родители служили во дворце, повадились ходить на охоту.
Может кто-то и считал, что отселение в гостевой дом после «нападения» на мачеху было для царевны наказанием, на самом же деле он сильно ошибался. Стелла получила свободу, которой ей так не хватало в давящих стенах дворца. Она, с молчаливого попустительства няньки, сблизилась с детьми простых людей, которым строго настрого наказала называть себя не иначе, как Тилля и забыть, что она царевна. Поначалу детвора робела, но после первого же набега в чужой сад, когда все стремглав удирали от садовника, грозящего оттаскать за уши, приняла нового члена команды, потихоньку ставшего если не предводителем, то не последним членом команды по играм и всяческим затеям.
— Тилль, а мы сегодня пойдем грабить? — у дверей стоял босой мальчишка. Оборвавшаяся лямка болталась сзади словно хвост, вторая, сползая с плеча, едва справлялась со своей ролью, поэтому время от времени пацаненку приходилось подтягивать штаны.
— Не потеряешь? — царевна по-деловому осмотрела наряд «грабителя».
— Неа, — тот шмыгнул и локтем вытер нос.
— Смотри! Нам еще мешок яблок тащить.
— Когда это я подводил?
Оторвавшаяся лямка и стала причиной того, что грабителей садов «повязали». Она зацепилась за гвоздь в заборе и тело хозяина штанов надежно запечатало единственный выход.
Садовник не стал разбираться. Хворостины отведали и мальчики, и девочки, но, когда дело дошло до царевны, которая ничем не отличалась от остальных — была такая же чумазая и лохматая (попробуй-ка оставаться чистенькой, когда ты сидишь на дереве и набиваешь за пазуху добычу), в дело вмешался Барчук.
Сына князя Вышегородского так прозвали за полноту, не свойственную простым людям, и наличие кучи ворчливых теток и нянек, сопровождающих его всюду, несмотря на то, что он в свои восемь лет уже вышел из опекаемого возраста.
Царевна смотрела на приближающегося Барчука с ненавистью, поскольку он мог ее выдать, что сразу сделало бы ее неравной с теми, кто уже отведал хворостины и сейчас наматывал сопли на кулак.
— Та-а-ак, теперича твой черед, — садовник разворачивал очередного «грабителя» лицом к забору и сплевывал на руки, прежде чем стегануть пару раз по заднице. Тот сжимал зубы, чтобы не проронить ни звука: за годы дружбы выработался своеобразный кодекс чести: попался — молчи, не вой на всю деревню.
Стелла знала, что друзья не дают волю чувствам из-за нее. Не дай бог на крики сбегутся взрослые и опознают среди сорванцов царевну. Тогда прощай свобода.
А тут Барчук…
Но Костюшка Вышегородский, верно оценив обстановку, быстро снял курточку и встал возле царевны.
Хворостина замерла в воздухе.
— Эт как же? — крякнул удивленный садовник.
— Бей и меня! Это я разрешил им набрать яблоки!
Рука садовника медленно опустилась вниз. Его лицо пошло красными пятнами.
— А отчего же уходили не через главный вход? — старик быстро пришел в себя. Его прищуренный глаз засвидетельствовал сомнения в честности хозяйского сына.
— А разве так интересно?
Садовник почесал затылок. Хоть и многие годы отделяли его от детства, память услужливо подсунула видение, как будучи пацаненком, он через окно пробирался в дом, отламывал от свежеиспеченного каравая кусок и убегал, петляя словно заяц, под крики матери, бьющей его по спине полотенцем. «А через дверь и попросить?»
Но нет же. Так неинтересно. А вот украдкой, да так, чтобы все обмирало в животе от страха…
Больше ватага детворы в сады Вышегородских не наведывалась. И не потому, что Барчук стал своим, а своих не грабят, а потому, что стало неинтересно. Пропал кураж опасного приключения. Кто же полезет на дерево за просто так? Да и яблоки те были кислые, лишь телята их хорошо ели.
— Скажи, няня, почему ты отправилась со мной? Разве не должна навестить родных, которых видишь не так часто? Ведь я знаю, у тебя есть родная сестра.
— Это завсегда успеется, — Мякиня оторвала кусок кожицы от вареной курицы и сунула кошке. Та аккуратно взяла и шмыгнула под скамью. — И потом, разве ты не стала мне родной? А родных в беде не бросают.
— Расскажи мне про монастырь Мятущихся Душ. Что меня там ждет?
Мякиня вздохнула.
— Тебе следует придумать себе новое имя. Всякий, переступивший порог монастыря, перестает быть собой. Там нет ни чинов, ни званий. Все равны. Рядом с тобой может сидеть сын лорийского пастуха или андаутская принцесса, но ты никогда об этом не узнаешь.
— Сын пастуха? — Стелла оборвала череду новых имен, которые принялась перебирать в голове. Ни одно не нравилось. — А разве монастырь не женский?
— Настоятельница и сестры — женщины, а вот их воспитанники могут быть обоих полов, — нянька вытерла руки о тряпицу, подняла глаза на царевну. — Туда уже несколько лет собирают таких, как ты.
— А какая я? — Стелла насторожилась, подалась вперед, забыв о яблоке. То соскользнуло с колен и покатилось под лавку, к фыркнувшей от неожиданности кошке.
Сколько лет себя царевна помнила, она задавалась вопросом, что с ней не так. Почему некоторые люди, к которым стоит прикоснуться, даже ненароком, морщат лица и стараются отойти? Однажды Стелла подслушала разговор кухарки и нового кучера, который как раз сегодня утром подсаживал ее в коляску — царевна с няней собирались на прогулку.
— И как же ты забыл надеть перчатки? — выговаривала старшая сестра своему нерадивому брату. Стелла знала об этом от няньки. — Ведь настрого наказано носить форму. Выговора хочешь? С таким трудом я тебя сюда пристроила, а ты? Я вот без чепца и на кухню не зайду. Порядок есть порядок!
— Да не забыл я, — кучер перешел на шепот. Он извлек из кармана перчатки и помотал ими перед носом кухарки. — Я нарочно их не надел. Хотел проверить…
— Что же ты, братец, хотел проверить?
Кучер скривил лицо, не решаясь рассказать.
— Ну, понимаешь…
— Не мнись!
— Ты же помнишь, что я служил во флоте?
— Ну?
— Мы на берег не сходили месяцами, а как отпустят, то мы… ну, по бабам.
— Господи! А какое это отношение имеет к перчаткам?
— А такое! Одна из баб, когда я отказался жениться, прокляла. И я больше не мог ни с кем, будь она хоть тысячу раз раскрасавица! И болеть начало так, что спасу нет. А тут царевну под локоток поддержал, когда она оступилась, и чуть не взвыл. Еле до дому дотерпел, так в животе резало.
Кучер замолчал, вновь переживая недавние события.
— Ну?
— Ну-ну! Чего заладила? — он надел перчатку на одну руку, поправил ткань на пальцах. — Болеть у меня перестало. А как второй раз до царевны дотронулся, уже нарочно, без перчаток, то и вовсе отпустило.
Стелла вспыхнула, вспомнив, как шершавая рука мужчины скользнула по ее ладони. И ведь тоже в это утро перчатки не нашла. Они словно сквозь землю провалились. Лежали на столике в прихожей, а хватились, и нету их.