Прости меня луна (СИ)
— Осторожно, рухнешь! — только и успел предупредить дядька Прун, когда камни под ногами старосты начали осыпаться.
— Мавка тебя побери! Почему медлил? Смерти моей захотел? — Дадарь торопливо попятился, но его жадный взгляд успел выхватить и огромный постамент, и сам гроб, что под факельным огнем сыто сверкнул серебром. Тело Корхеля воспринималось как досадная помеха, мешающая рассмотреть витиеватый узор на крышке.
«Должно быть, кто-то из древней знати спрятан в могильнике, — староста в уме подсчитывал вес погребальных предметов. — Дурак, Миклуш. Надо было втихую о таких вещах рассказывать. Поднял ор на весь поселок, как теперь от сестер находку скрыть? Земли-то им принадлежат. Заграбастают и опять по ветру пустят, неумехи…»
- К дереву, к дереву веревки привязывай! — распоряжался Дадарь, готовясь спустить в яму первых добровольцев, когда дикий крик перекрыл гул голосов.
— Корхель! Корхель, ты где?!
Люди расступились.
На поляну выскочила простоволосая женщина. Распахнувшаяся душегрейка открывала взору большой живот. Женщина крутанулась на месте, пытаясь отыскать мужа. Односельчане прятали глаза.
— Стой, Зденка, не кричи, — староста обхватил беременную за плечи. — Там твой муж.
Дадарь мотнул головой в сторону ямы. Притихшая было женщина рванула к провалу, да так прытко, что удержать ее не хватило сил.
— Кор! Кор!!! — она перешла на визг, понимая, почему муж не отзывается. — «Наврали. Все наврали! Мертвый он, иначе уже подал бы голос!»
— Стой, глупая! — дядька Прун кинулся наперерез, но не успел. Зденка замерла у края ямы, напоминающей огромный колодец. Брошенные вниз факелы неохотно освещали тело мужчины.
— Кор? — спросила женщина у тишины. Односельчане перестали дышать, страшась стать свидетелями трагической развязки.
Только душегрейка осталась в руках дядьки Пруна, когда Зденка шагнула в склеп.
Хор голосов вскрикнул сначала от ужаса, а потом от удивления, когда люди поняли, что беременная не полетела вниз головой, а нащупала под ногами лестницу, которая открылась под осыпавшимися камнями. Она тоже была серебряной.
— Ты поплачь, поплачь…
В яме уже было тесно. Тело Корхеля сняли с гроба и положили у стены колодца, тут же забыв о вдове. Дядька Прун гладил черноволосую женщину по голове. Она стояла на коленях и с усердием застегивала рубашку на груди мужа, распахнувшуюся от удара. Пуговицы не слушались, выскальзывали из дрожащих пальцев, но Зденка старалась привести одежку в порядок.
Три дня, всего три дня его не было дома, а она уже соскучилась. Ждала, напекла пирогов, а он… мертвый, в какой-то грязной яме…
Крышка серебряного гроба, сдвинутая усилием шестерых, с грохотом упала на пол и разломилась на несколько частей, открыв взорам пожелтевшую от времени шелковую ткань, которой был укрыт мертвец.
— Посмотри, мужчина или женщина, — прошептал староста, подталкивая под локоть Миклуша.
— С-с-сам смотри, — охотник будто ненароком сделал шаг в сторону самого большого куска серебра.
Дадарь скосил глаза на крышку гроба и, поняв намерение сотоварища по странному делу, усмехнулся. Прочитав про себя молитву, рывком отбросил шелк с лица покойника.
Миклуш забыл о серебре. Тяжелая тишина опустилась на пребывающих в яме. Вскоре прекратились и всхлипы вдовы, почувствовавшей, что за ее спиной происходит нечто необычное. Она повернула голову и, увидев, как вытянулись лица односельчан, поднялась, поддерживаемая дядькой Пруном, на ноги.
В гробу лежала женщина. На это указывало богатое платье и сетка, расшитая жемчужинами, на густых, не утративших блеск, волосах. Но лежала она… вниз лицом. Кружева на рукавах не смогли скрыть, что руки ее были скручены за спиной намертво.
— Это кто ж так над ней поизмывался? — растерянно произнес молодой охотник.
— Не о том думаешь, глупец, — оборвал его староста. — Спроси лучше, почему мы не видим тлен.
— И точно, — присвистнул Миклуш, подойдя ближе, — одежка точно сейчас сшитая, а пальцы не превратились в мощи…
— Так бывает, — дядька Прун втянул носом воздух. — Когда сырости нет, мертвец просто усыхает. Но почему она вниз лицом-то?
— Мне мамка часто говорит, ежели я набедокурю, то мой отец в гробу перевернется, — молодой охотник вытер краем рубахи слезящиеся глаза. Его факел чадил. — Может эта тоже перевернулась?
— Ну да, такой же сынок заставил. Лет двести назад. А то и поболе…
— Я хочу увидеть ее лицо, — вдруг произнесла Зденка. Ее глаза лихорадочно блестели, на щеках появился яркий румянец. Мужчины замерли. — Из-за нее умер мой муж. Я хочу знать, как выглядит Леди Смерть.
Беременным не отказывают, даже если их просьбы странны. Беременной вдове никто и не подумал перечить.
Ухватив ткань платья, которая опасно натянулась, но не треснула, погребенную перевернули. Ожидая увидеть нечто страшное, с приплюснутым носом и ощеренным ртом, люди удивленно выдохнули.
Она была красива. Невероятно красива и молода. Тонкий нос, изящно очерченные губы, плавные арки бровей и мягкий овал лица, на котором еще светились прижизненные краски. Словно женщина только что уснула.
— Падаль, — беременная зло топнула ногой. — Ты все равно падаль…
Губы мертвячки дрогнули. Или это неверный свет факела заставил так думать?
— Разлучница, — между тем шептала Зденка, входя в какой-то транс. Ее голос становился резким, каркающим. — Тварь…
— Уведите ее отсюда, — первым пришел в себя староста. Дядька Прун положил ладони на плечи беременной и потянул назад.
— Шлюха… — вдова уже брызгала слюной. Она ухватилась пальцами за край серебряного гроба и не позволила себя увести.
Улыбка мертвой ширилась, и вдруг она открыла глаза.
— Ведьма! — выкрикнула несчастная женщина и забилась в судорогах, став невероятно тяжелой.
Столпившиеся вокруг гроба люди закричали в ужасе. Всем казалось, что вот прямо сейчас покойница встанет.
Лестница тряслась от натуги под сапогами мужчин, стремящихся выбраться из склепа. Они уже забыли о беременной, потерявшей сознание. Страх гнал их вон.
Только через час, услышав крик ребенка, разносящийся по притихшему лесу, когда даже ночные птицы да зверье, чуя беду, попрятались, староста и дядька Прун отважились приблизиться к яме. Заглянув за край, они увидели лежащую на полу Зденку, а между ее ног зашедшегося плачем ребенка.
* * *— Жалко малютку, — бабушка Зденки — единственная родственница с обеих сторон, кутала новорожденную детку в теплый платок. Осень наступила как-то сразу, за одну ночь. В день похорон лил холодный дождь. Кладбище развезло, провожающие супругов Квочиков в последний путь утопали в грязи по щиколотки. — Я стара и больна, дите поднять не успею. Да и куда мне о нем заботиться, если я себя не могу прокормить.
Она шла за старостой, надеясь, что тот услышит ее причитания.
— Я пришлю мешок муки, — Дадарь отводил глаза. Он понимал, что не о мешке муки просит старуха. Но зачем ему и его жене чужие дети? Не дал бог своих, ну и не надо. Возраст уже не тот, чтобы в куклы играть.
— Дитятко жалко, — опять заныла старуха. — У меня и коровы нет, чтобы готовить то, что положено младенцу…
— Я пришлю козу, — бросил староста, — на первое время ее молока хватит.
— Я и доить-то не смогу. Пальцы не гнутся, — бабушка Зденки выпростала из-под платка руку с опухшими суставами и потрясла ею.
Дадарь закрыл глаза, чтобы не видеть. Но тут же иное видение всплыло в памяти: как рвется рот мертвячки, как тускнеют и проваливаются глаза, как распахивается беззубая челюсть, показывая рот, забитый камнями.
«И вовсе не улыбалась она, как подумали многие, а начался процесс разложения. Но кто и почему так похоронил девушку? Надо бы порыться в графской библиотеке, глядишь и найдутся объяснения. Земля же Багуш-Пальским принадлежит».
Серебро вывезли в ту же ночь, как только вытащили ребенка и его несчастных родителей из склепа. Мощи мертвой девушки сложили в сундук и отправили с сопроводительным письмом к столичному лекарю, который, как поговаривают, по костям мастак определять, когда и как жили покойники. Может быть, удастся расшифровать и письмена на крышке гроба, которые поначалу посчитали за узор.