Дом Хильди Гуд
Скотт первый раз навестил меня в Вендовере летом, когда я окончила девятый класс. Я обычно брала ялик Батчи Хаскелла, чтобы догрести до причала; когда мы добрались до моей маленькой побитой лодки, Скотт, вспомнив фильм «Филадельфийская история», разразился криком восторга:
— Да она просто яр!
Мы расхохотались и до вечера ходили под парусом по гавани Вендовера, разговаривая, как Кэтрин Хэпберн и Кэри Грант. Естественно, мы оба хотели быть Кэтрин Хэпберн. Понимаю, что трудно поверить, но пока Скотт не признался мне, что он — гей (почти через шестнадцать лет после свадьбы), я не испытывала ни малейшего подозрения.
ГЛАВА Я
«Привет, мам, это Тесс. Грейди приболел. Ничего страшного, просто сильная простуда. Мы сегодня останемся с ним дома, так что тебе не нужно приезжать. Но все равно спасибо. Да, перезвони, когда сможешь. Хочу поговорить насчет Дня благодарения».
Сообщение ждало меня на домашнем телефоне. В пятницу утром.
Вскоре после того как я вернулась из клиники, Тесс и Майкл начали приглашать меня изредка посидеть вечером с малышом. Потом «изредка» превратилось в «по пятницам» — вечер встречи для родителей и вечер встречи для меня и маленького Грейди. Я действительно с нетерпением ждала свиданий с Грейди. Не буду утомлять вас историями обожающей бабушки, позвольте сказать одно: я была там в прошлую пятницу, пятницу перед этой, которую они отменили из-за болезни; Грейди сидел в своем высоком стуле, он только что доел свой ужин.
Когда мои дочки были малютками, их кормежка была куда проще. Вспоминаю только пластиковую тарелку с двумя отделениями — или тремя; в эти отделения я клала еду — мясо, овощи, наверное, фрукты. И кружка-непроливайка для молока. А до того я кормила их грудью.
Кормление Грейди — с самого рождения сложное и серьезное дело. Тесс нашла «специалистов по грудному вскармливанию» вскоре после выписки из больницы — боялась, что младенцу не хватает молока. Когда отказались от грудного вскармливания, у Грейди начались колики, и пришлось консультироваться у кучи разных врачей и диетологов. Обнаружили непереносимость лактозы, так что после отнятия от груди Грейди позволили пить только соевое молоко. Никакого сыра и масла. И хотя Грейди за свою недолгую жизнь и близко не оказывался к арахису, у Майкла обнаружился кузен с аллергией на арахис, так что в доме и запаха не было арахиса или арахисового масла. А сейчас пытались «исключить» аллергию на клейковину.
— А что останется? — спрашивала я у Тесс. — Что ему есть?
Тесс и Майкл принимали мои вопросы по поводу диеты Грейди в штыки; однажды Майкл даже сказал мне:
— Судя по вашим необдуманным замечаниям по поводу вопросов кормления, вы не воспринимаете их всерьез и можете… забыться и дать Грейди что-нибудь не то.
Я заверила его, что понимаю серьезность «вопросов кормления» и, безусловно, ни за что не дам Грейди ничего запретного, хотя у меня порой и возникали нечестивые фантазии — тайком подсунуть ему чашечку мороженого или ломтик пирога.
В ту пятницу Грейди закончил размазывать свой ужин из органического горохового пюре, макарон без клейковины и какого-то соевого гамбургера. Пока я протирала поднос высокого стула, Грейди радостно улыбался мне. Он называет меня «бабуля». У меня просто дух захватывает.
Еще и поэтому я благодарна девчонкам за «интервенцию». Тесс и Майкл ни за что не оставили бы Грейди со мной, когда я много пила. Слишком много; теперь мне ясно. После нескольких месяцев воздержания — месяц в Хэзелдене и два после него — я убедилась, что могу обходиться без алкоголя сколько захочу, так что никогда не пила перед тем, как ехать к Грейди. Полезно воздерживаться вечер или два в неделю. Иногда я даже не наливала бокал вина, вернувшись от малыша; так уставала, что просто падала в постель.
Словом, в тот вечер, после ужина, Грейди улыбался мне, а я задумалась — чем мы займемся теперь? Он тогда говорил только несколько слов, но было похоже, что ему хорошо в высоком стуле, и я спросила:
— Хочешь, бабуля тебе споет?
— М — м-м-м, — промычал Грейди, что означало «да».
И я спела «Доброе утро, звезды», как мы со Скоттом пели обычно девчонкам. Только первый куплет — больше не смогла вспомнить. Ведь я не пела уже долгие годы. Допев, я улыбнулась Грейди; он улыбнулся в ответ и захлопал в ладоши. А потом сказал «Еще» — одно из немногих слов, которые он знал, и я спела песню снова.
Сняв Грейди со стула, я поменяла ему подгузники и надела пижаму. Потом села на диван, чтобы покачать Грейди на коленке. Я спела несколько песен Джони Митчелл, и я спела «Благослови дитя» Билли Холидей, но песни Холидей у меня никогда не получались как надо; это Скотт исполнял Билли Холидей прекрасно.
Мы со Скоттом познакомились в хоровой группе Массачусетского универа и создали, еще с одной парой, собственную фолк-группу, которую назвали «Кучка» (не спрашивайте — нам казалось, это круто). Мы играли в кофейнях в Амхерсте, Холиоке и окрестностях. Наши дочки безжалостно издевались над нами по этому поводу и повторяли, как они ненавидят такую музыку, но пока они были маленькие, нам со Скоттом удавалось заставить их петь с нами в машине. Мы немного научили их петь на разные голоса. У Эмили особенно красивый голос; они со Скоттом пели вместе вообще что угодно. По-моему, у маленького Грейди тоже есть музыкальный слух. И врожденное чувство ритма. Он кивал головой в такт музыке, а стоило мне допеть песню, начинал кричать:
— Еще! Еще!
Боже, мне нравится этот ребенок. Тесс говорила, что это было вообще его первое слово.
«Еще».
И ничего удивительного. Мой внук. Он больше похож на меня, чем видят Тесс или Майкл. Подозреваю, что и мое первое слово было «еще» (хотя теперь не узнать). Дело в том, что, когда доходит до веселья, я не могу насытиться. Я всегда хочу еще, совсем как мой малыш Грейди.
И в пятницу, прослушав автоответчик, я огорчилась, что не увижу Грейди, но и вздохнула про себя с облегчением, что не придется ехать в Марблхед. Было холодно и дождливо. В такой вечер лучше подбросить дров в камин и посмотреть с собачками кино. Разумеется, сначала мы дошли до лодочного сарая. Скоро придется переносить вино в дом. Не за горами заморозки, и нужно найти какое-то новое место для хранения, до которого не доберутся дочки. В подвале есть укромный уголок — думаю, подойдет идеально.
Было почти восемь, стемнело, и я шагала к дому не спеша, держа бутылку за горлышко, — и тут на дорожку въехала машина. Я замерла, словно беглец, и бутылка свешивалась, как оружие.
— Хильди? — позвал женский голос.
Я прищурилась в свете фар, но так и не рассмотрела, кто зовет меня. Кто может вот так приехать среди ночи? Я отошла в сторону и увидела серебряный «лендкрузер». За рулем сидела Ребекка. Она дрожала и плакала, закрыв глаза руками.
— Ребекка? Что случилось? — спросила я. — В чем дело?
Она всхлипывала. Я сообразила, что стою слишком близко к дороге, выставив напоказ бутылку вина, и сказала:
— Ребекка, милая, пойдемте в дом. Глушите мотор и пойдемте.
У меня давно не было гостей. Пожалуй, за год после реабилитации ко мне только пару раз заезжали близкие друзья, ну и конечно, изредка Тесс и Эмили. И когда мы вошли в дом, я немного занервничала. Просто взглянула на свой дом глазами Ребекки — для меня, как брокера, это стало второй натурой — и увидела сиротливую пару галош рядом с входной дверью, а над ними — собачьи поводки, свисающие с вешалки. Мы прошли через гостиную — интересно, видно ли, что в этой комнате никто не был больше года. В кухне, на сушилке рядом с раковиной, сушились единственная кофейная чашка и единственный винный бокал. Я мою их вручную каждый день. Я редко готовлю — беру что-нибудь из японской кухни по дороге домой и ем с бумажной тарелки перед телевизором в кабинете. Интересно, выглядит ли дом таким отчаянно тихим и одиноким, каким стал на самом деле?
С трепетом я включила свет, но, взглянув на Ребекку, поняла, что она почти не видит моего дома. Так она была расстроена. Собаки с ума сходили от восторга — гость пришел. Когда Ребекка встала на колени приласкать их, даже безобразница Бабе лизнула заплаканное лицо.