Клуб бессмертных

После на удивление короткого знакомства Елена оказывается в квартире Прометеуса, в его постели, и они выходят на балкон курить, завернувшись в простыни, и она говорит ему:
– Твой балкон похож на скалу…
Прометеус не понимает намека и слабо пожимает плечами. Елена выглядит довольной: суккубы, как и люди, любят дать понять, что они знают больше собеседника. Но больше всех в этой ситуации веселюсь я – вечный, как чрево праматери, Эрот. Ведь только мне известно, кто стоит сейчас на балконе под тонким полумесяцем, лежащим на боку. О да, Прометеус Балан и суккуб Елена. Но их имена – не больше, чем глиняные маски актеров афинского театра времен Фриниха и взятия Милета. Раньше их звали по-другому, а в самом начале пути эти двое были вообще безымянными. Тогда я знал их как самца Homo verities и самку Homo drukurudos.
Что ж, на мой вкус, оба стали выглядеть значительно лучше.
Итак, вернемся к нашему делу. Вы бы хотели найти свою вторую половину, того или ту, кто, соединившись с вами, подарит ощущение единого целого? Что ж, я обязательно вас познакомлю. Ведь это независимо от того, хочу я или нет, произойдет. Деньги? Это ускорит процесс. Только, умоляю вас, поторопитесь. У вас есть причины спешить.
Прометеус вот-вот нажмет на курок.
 
Одиссей:
Подумаешь, дезертировал! Почему-то вы, люди новейшего времени, привыкли подходить к своим предкам с иными мерками, нежели к себе. Как будто мы – какой-то другой, совсем отличной от вас породы! Одиссей для вас вовсе и не царь – говоря по-нынешнему, руководитель – острова, а полоумный герой. Мне якобы только и нужно было, что скитаться по всему Средиземному морю, дабы пополнять свою, сочиненную вами, коллекцию приключений и подвигов. Представьте себе менеджера корпорации, который бросает ко всем чертям свою «Кока-колу» и начинает бродяжничать. Не можете? То-то и оно.
Моей первоочередной задачей было умножить достаток и процветание царства.
Все остальное – фиглярство. Пусть оно даже оформлено красиво (вынужден признать, Гомер постарался), но смысла особого в нем нет. Ни один из жителей Итаки не помянул бы меня добрым словом, если бы я оставил царство на сорок лет. Да вы не знаете наших нравов! Итаку бы по меньшей мере разорили дотла. Остров без царя и его дружины в Элладе продержался бы не дольше Арахны, бросившей вызов самой Афине. Нас стерли бы в порошок. И что мне проку было бы с легендарных подвигов? Что? Говорите, мог бы податься к Цирцее или Калипсо? А вы уверены, что они и в самом деле существовали? Ну, а раз нет, то оставьте ваши попреки при себе.
Я с детства ненавидел качку.
Эта ненависть, естественно, распространялась на корабли, канаты, паруса и, собственно, океан. Да, мы называли его Посейдоном, но исключительно из вежливости. На самом же деле все мы прекрасно понимали, что так называемый Посейдон – лишь огромное количество воды. Которое при неудачном стечении обстоятельств запросто может похоронить в себе сколько угодно кораблей. Или – в случае, если происходило сильное землетрясение, – даже остров. Да, Посейдон был богом моря, но сроду там не жил. Что за нелепые фантазии? Только представьте себе бога, который воняет рыбой, в бороде у него запутались водоросли, а сам он то и дело выплевывает набравшуюся в рот воду. Это, извините, уже не бог, а какая-то дохлая треска.
Посейдон-то треской не был. Это я вам говорю как человек, повидавший его лично. Нет, конечно, не во время странствий – мы уже, кажется, определились, что их не было, – а еще до моего отплытия к Трое. Я с ужасом взирал на шаткую палубу корабля, который должен был унести (и унес) меня к Трое, вдалеке ругались матросы, и грусть окутывала нас все сильнее. Тут-то я и увидел старика, который подошел ко мне, тихо смеясь. Я с недоумением уставился на него, а старик смеялся все громче, голос его становился все звонче. И вот передо мной оказался крепкий сорокалетний мужчина с окладистой бородой. Да, я понял, что он божество, и моментально пал ниц, прикрыв голову плащом. Тут я прервусь, чтобы сообщить вам кое-что.
 
Смотреть на богов в Древней Греции не рекомендовалось.
Прямой взгляд боги воспринимали обычно как оскорбление. Я об этом знал, поэтому глаза мои вечно бегали. Пенелопу это ужасно смешило: она то и дело покатывалась со смеху, когда смотрела на меня. Но мне было не до смеха. Конечно, она, обычная, пусть и царского рода, женщина, да еще и, скажу прямо, не очень красивая, внимания богов привлечь не могла. А вот я – мог. Ведь именно мне, Одиссею, как предсказала в моем отрочестве сама Кассандра, предстояло стать любимцем богов.
Ничего хуже она сообщить мне не могла. Думаете, как только вы становились фаворитом кого-то из обитателей Олимпа, ваши проблемы заканчивались? Наоборот. Это становилось началом великих бедствий. Для примера. Простой смертный жил в деревушке, пожирал оливки да упивался дешевым вином во время приезда «поезда Диониса». Как только его примечал Аполлон, смертного сразу начинал ненавидеть любой другой небожитель. И наоборот. У Аполлона, к примеру – этот красавчик ужасно действовал мне на нервы, – была ужасающая манера расстреливать фаворитов Геры из лука. Он этим только и занимался, когда вылетал освежиться с Олимпа.
– Кто это там? – приглядывался он, щурясь, к Земле. – Ах, вот бредет Анемона! Новая любимица Геры. Как же, слышал, слышал…
После чего сребролукий тщательно прицеливался и бац! Анемона, ничего не понимая, стоит в очереди у Леты, сзади напирают толпы жителей Милета, вырезанных персами, кругом вопли, в общем, жуткая давка, и Харон вопит:
– В очередь, в очередь! Эй, в очередь, покойники, чтоб вас! Как же вы мне за целую вечность надоели!
И уже через мгновение Анемона прогуливается по туманным садам Аида, жалобно стеная. Нет, вытащить ее оттуда Гера не могла. Из Аида вызволить не под силу было даже богам. Да они особо и не пытались. Зачем, если можно присмотреть себе другого смертного и сделать его своим новым любимцем.
Все это, конечно, жутко злило Геру. В отместку она насылала порчу на какого-нибудь любимчика Аполлона, и бедный мальчик умирал в мучениях. Аполлон горевал, подыскивал себе нового любовника, а потом в отместку пристреливал новую фаворитку Геры. И так до бесконечности. Другие боги, само собой, старались не отставать.
Зевс испепелял молниями порядочных женщин, сообщавших Гере о его шалостях. Гера стирала в порошок девиц, которыми ее муженек овладевал без их, девиц, на то согласия (хотя при чем здесь они?!). Гефест разбил молотом голову не одного случайного любовника Афродиты. Меркурий исподтишка гадил любимцам Посейдона, а Повелитель морей в отместку топил корабли любимых купцов Меркурия. В общем, время было неспокойное.
Вам жилось спокойно до тех пор, пока боги не начинали вас любить.
Еще хуже становилось, когда боги начинали вас ненавидеть. Как вы понимаете, особой разницы между их любовью и ненавистью не существовало. Они относились к нам, людям, как к куклам. Игрушке можно открутить ногу в припадке гнева, а можно из любопытства, чтобы посмотреть – что там внутри. А можно прижать к себе так сильно, что кукла сломается.
Кажется, уже в ХХ веке какой-то литературный критик написал: значение-де фигуры Одиссея состоит в том, что этот человек, в отличие от своих современников, бросал вызов богам. Будто бы остальные воспринимали слепую божественную волю как неотвратимое стихийное бедствие. А Одиссей – в смысле, я – сумел перехитрить божества. И якобы это демонстрирует стремления жителей Древней Греции относиться к человеку как к центру мира. Что ж, определенный смысл в этом есть. Не считая многих неточностей, которые я бы хотел исправить и кое-что дополнить.
Например – первым бросил вызов богам не я, а Прометей.
Чем это закончилось для бедолаги, все мы знаем. Поэтому я никогда не рисковал повторить его подвиг. Зачем? Для меня имеет смысл лишь то, что принесет благо Итаке. Нет, это не общественное благо, о котором так любил рассуждать Аристотель. Я говорю о моем, личном, благе. Ведь Итака была моей.