Ответная месть
— Так, значит, Лири присутствовал в суде нерегулярно? Это все, что ты можешь сказать?
Хэфф кивнул.
— Да, нерегулярно. Такая уж у меня память, можно сказать. Простите, но я не могу больше ничем вам помочь, ребята. Может, другие охранники? Гэрри или Пэт?
— Нет, спасибо, мы их уже спрашивали. Они тоже были на заседаниях в зале номер три…
— …время от времени? Это так. Я-то здесь все время, но могу припомнить лишь половину, а они где-то пол-времени — но не могут припомнить ничего.
— Ну, спасибо за помощь… — начал было Страйкер.
— Слушай, ты можешь спросить этого… карикатурного парня, — внезапно сказал Хэфф.
— Карикатурного парня?
— Ну да, того, что рисует для газет: сидит себе в углу и рисует всех. Он сможет рассказать, в какие дни ваш человек был — и не был. Он аккуратно так рисует — потому что в зале суда нельзя фотографировать, понятно? Он-то бывает здесь, как бы ты выразился, регулярно. Не могу припомнить его имени, правда.
Они поблагодарили Хэффа и ушли. Когда они выходили из кафетерия, они все еще могли слышать его бормотание насчет «регулярно-нерегулярно». Видимо, слово принесло ему массу удовольствия.
Художника они пригласили позавтракать в более спокойном месте, чем кафетерий, и Страйкер наконец-то раздобыл сведения, которые его интересовали. Когда художник возвратился в зал суда, Страйкер стал сравнивать добытые данные со временем совершения преступлений — и аккуратно заносить все в свой блокнот.
— Он мог совершить первое убийство, — сказал, подумав, Страйкер. — И мог прикончить Хоторна, так?
— Предположительно, — согласилась Дэйна. Она наблюдала за Страйкером: он, все еще выглядевший больным, увлеченно листал страницы. Работать одной рукой было неудобно, но она не предложила помощи. Она была и в выгодном, и в невыгодном положении одновременно. Ее босс в Вашингтоне предоставил ей относительную свободу для установления подробностей гибели Хоторна — но у нее не было иллюзий: в ее полномочия не входила помощь этому покалеченному детективу, да еще наперекор приказу его начальства.
С другой стороны, она уже влипла в неприятности, — так какая теперь разница? Столько лет подавляла свои эмоции — и вдруг открыла душу изумленному Хэрви Нилсону. Чего теперь скрывать? Почему бы не пойти ва-банк?
— Это он, — еле выдохнул Страйкер. Его лицо светилось удовлетворением. — Это Лири — он их всех прикончил. Каждого. Он не был в суде в каждый из дней, когда погибал офицер.
— Это ничего не доказывает, — спокойно сказала Дэйна. — Ты знаешь одну сторону дела: где не был Лири в те дни. Ты не знаешь, где он был, так?
— Это мы выясним на следующем этапе, — сказал Страйкер, вставая. — Заплати по счету, ладно?
— Что?!
Он посмотрел на нее и улыбнулся невинной улыбкой.
— У меня мало денег, и я не могу воспользоваться кредитной карточкой, правда? Я же нахожусь в санатории возле Филадельфии, и красивые сестрички гладят меня по головке.
— Пусть у них будут наждачные ручки, — пробормотала Дэйна, доставая сумочку.
22
— Не понимаю, как это ты можешь, — пожаловался Пински, ежась в своей старой куртке и спортивных туфлях. — Как ты выдерживаешь здесь?
— Привык, — отозвался Майк Ривера. — После первого дня голода — перестаешь его ощущать. После второго дня — перестаешь замечать грязь. После третьего или четвертого — не чувствуешь своих ног. И так далее. Я думаю, с ними была такая же эволюция, плюс пьянство — это отупляет. — Он оглянулся. — Вы его еще не выследили?
Пински зорко следил за улицей.
— Нет пока. Так как ты здесь освоился?
Они шли по Френч-стрит, опустив головы, и горлышки бутылок в коричневой бумаге торчали из их карманов. Они делали вид, что им ни до чего нет дела. Игнорировать жизнь на Френч-стрит было нелегко, учитывая запахи, звуки и общее уныние, которое витало в воздухе и от которого тошнило. Пински определенно чувствовал, как что-то стоит поперек горла: ему было трудно сглатывать.
Ривера пожал плечами.
— После гибели моего сына я прочел кучу книг по психологии. Пытался понять. Карла — она не хотела понять, она просто замкнулась в своем несчастье и терзала сама себя. Она была хорошим копом, черт возьми, ты знаешь. Но всегда слишком требовательна к себе — всегда пыталась достичь еще большего, одержимая идеей совершенствования. Я-то всегда плыву по течению, ты знаешь. Вот почему меня такое назначение устраивает. Я, как критик, клонюсь вместе с ветром, становлюсь частью сценария. Но мне хотелось понять, как так случилось, что мой мальчик погиб — а другие нет. Почему именно он? Этот мерзавец, убийца — из хорошей семьи. Деньги в семье водились, не то что в моей — я вышел из грязи. Прямо из ничего.
— И погляди, где ты сейчас! — съязвил Пински.
Ривера огляделся и усмехнулся.
— Да. Я пытался понять, какая разница между им — и мной, понимаешь? Это сломило Карлу, но я пытался выработать решение, потому что подумал, что хороший коп должен знать это все. Тем более, когда мы с ней разошлись, у меня появилось много времени. Чтобы не сойти с ума, я начал делать добровольную работу здесь и там. Я узнал эту улицу. Однажды мне пришла в голову идея, что такое полулегальное мое положение здесь будет полезным, и я сказал об этом капитану. Он сказал «попытайся», и вот я пытаюсь. Пока.
— Но, Бог мой… — Пински не мог отыскать слов.
— Может быть, это тоже имеет отношение, — согласился Ривера.
— Что — имеет?
— Иисус Христос, — ответил Ривера. — Во мне сильна вера, Нед. Это помогает: верить в Бога, особенно здесь. Когда ты таков, как люди здесь. Самое тяжелое — это игнорировать все, не принимать ничего на себя. Я имею в виду, мы с тобой привыкли предпринимать что-то, когда видим боль, преступление — или что там еще, понимаешь? Вот почему мы становимся копами, в первую очередь. А здесь я должен все пропускать мимо глаз и мимо ушей. Ты не поверишь, чего я здесь навидался; но я был вынужден ничего не предпринимать, ничего не говорить, просто стоять в стороне и смотреть. Не знаю, может быть, это меня и прикончит когда-нибудь. Учишься в академии, стараешься годами жить по закону, как говорят, а затем кончаешь тем, что стоишь себе в лохмотьях и наблюдаешь, как какой-нибудь мерзавец приканчивает жертву прямо на улице. Я даже сам совершил несколько преступлений… что ты об этом думаешь? Но это — часть сценария, часть игры. Мне это ненавистно, но я должен делать это, чтобы работать по своему плану, так?
— Как служащий в приюте?
— Ты имеешь в виду Фини, который берет пять процентов взятки за услуги по счетам? Да, как он.
Пински был изумлен:
— Он — берет?
— Что ты имеешь в виду: берет? Разве вы не поручали мне выяснить это?
Пински пожал плечами.
— Мы думали, тут что-то большее.
— Что большее — десять процентов?
— Нет, что-нибудь иное. Пять процентов — это недостаточно, чтобы убить кого-то, правда?
— Для тебя и для меня — недостаточно. Но здесь убивают друг друга за пару ботинок. Для них — это жизнь, пара ботинок. Когда это — все, что ты имеешь, это целое состояние, правда? Разве ты не станешь драться насмерть за свое состояние: семью, дом, машину, банковский счет? Наверняка станешь. Ну вот, для них пара ботинок иногда равноценна всему этому. Или пальто. Или бутылка водки. Целое состояние. И они дерутся. Иногда — убивают.
— А ты становишься туземцем, Майк.
Ривера ухмыльнулся:
— Я возвращаюсь домой каждые десять дней. Я трачу на себя всю зарплату. У Карлы хорошая работа, она не хочет алиментов, поэтому я снял огромную квартиру, сам ее обставил. У меня там ванная, я переодеваюсь в чистые вещи, хожу по чистым комнатам, ем в хороших ресторанах, делаю отчет в округе и все такое. Как все. Как раньше. А потом возвращаюсь сюда. В первый день тяжело. А после, как я сказал, — привыкаешь. И я никогда не остаюсь здесь больше чем на десять дней. Никогда. — Он помолчал и отпил из бутылки. Вытерев рот рукавом, тихо продолжал. — Мы посмотрели всю улицу, Пински. Ты уверен, что он — здесь?