На фронтах «холодной войны». Советская держава в 1945–1985 годах

В данном случае брежневский помощник имел в виду тот факт, что к тому времени многие компартии уже перешли на позиции «еврокоммунизма» и далеко не всегда поддерживали КПСС. Достаточно сказать, что за Итоговую резолюцию этого совещания не голосовали лидеры Итальянской компартии и Компартии Испании Энрико Берлингуэр и Сантьяго Каррильо, которые резко критиковали Москву за жесткое подавление «Пражской весны». Между тем и сам генсек, и Международный отдел ЦК КПСС во главе с Б. Н. Пономаревым, вполне сознавая роль крупнейших европейских компартий в развитии рабочего движения, постоянно поддерживали с ними контакт [1112]. Лично генсек не раз встречался и находился в переписке с лидерами Французской, Итальянской и Германской компартий Вальдеком Роше, Жоржем Марше, Луиджи Лонго, Энрико Берлингуэром и Гербертом Мисом, а также контактировал с лидерами других компартий, в частности с Генеральным секретарем Компартии Чили Луисом Корваланом, который после вызволения из пиночетовских застенков получил политическое убежище в нашей стране.
Понятно, что в рамках социалистического лагеря перманентно возникали разного рода конфликты и кризисы, которые Л. И. Брежневу приходилось постоянно «разруливать», прибегая к известному методу «кнута и пряника». Особенно большие проблемы ему создавал новый вождь Румынии Николае Чаушеску, пришедший к высшей власти почти одновременно с ним, в марте 1965 года, сразу после смерти Георге Георгиу-Дежа. Его назначение на пост генсека Румынской рабочей партии стало своеобразным компромиссом, поскольку соперничество между бывшим и нынешним премьер-министрами Ионом Георге Маурером и Кивой Стойкой, а также первым вице-премьером Георге Апостолом могло привести к реальному расколу партии. У Москвы тогда тоже возникло ложное ощущение, что Н. Чаушеску будет более покладистым, нежели левый радикал Георге Апостол, который принадлежал к так называемой «тюремной фракции» ЦК РРП, членом которой был и покойный Г. Георгиу-Деж. Однако она крупно просчиталась, и острые проблемы с Н. Чаушеску стали постоянно возникать во взаимоотношениях Бухареста и Москвы. Как позднее вспоминал тот же А. М. Александров-Агентов, «несмотря на годы, проведенные в Молдавии, никакого интереса или симпатий к Румынии Брежнев никогда не проявлял», а самого Н. Чаушеску «с его амбициями, чванством и наглостью» он просто «не выносил, но терпел, чтобы не обострять отношения внутри ОВД» [1113]. Аналогичное мнение о румынском вожде сложилось и у многих других членов Политбюро, в том числе у П. Е. Шелеста, Н. В. Подгорного и А. Я. Пельше, которые назвали его «местечковым евреем» или «типичным цыганом». Тем не менее, судя по брежневскому дневнику, генсеку постоянно приходилось иметь дело с Н. Чаушеску, поскольку его имя упомянуто здесь 35 раз [1114].
Что касается других руководителей соцстран, то Л. И. Брежнев, М. А. Суслов, А. Н. Косыгин и А. А. Громыко относились к ним в целом уважительно и ценили их искреннюю преданность Москве. Например, сам генсек очень высоко ценил всех лидеров Польши: Владислава Гомулку «как старого и опытного революционера», обладавшего страстным, но откровенным нравом; Эдварда Герека за то, что они «всегда легко находили общий язык», поскольку «оба были прагматиками, чуждыми теоретическим амбициям»; и Войцеха Ярузельского, которого он «искренне уважал и даже любил (памятуя военное их прошлое) и считал умным, тонким человеком и достаточно решительным политиком». Чуть менее эмоционально Л. И. Брежнев относился к лидерам ГДР, но был «проникнут убеждением», что эта страна является надежным союзником и важным форпостом безопасности СССР. К Вальтеру Ульбрихту он относился «весьма уважительно» и ценил его за искреннюю дружбу, хотя иногда в узком кругу говорил, что «старика нередко заносит». А что касается Эриха Хонеккера, то в отношениях с ним особой близости не было (возможно потому, что в комсомольские годы тот был тесно связан с А. Н. Шелепиным), но и особых конфликтов не наблюдалось. Особое отношение у Л. И. Брежнева всегда было к Чехословакии, где он закончил войну. Он знал и любил эту страну, часто посещал ее и установил близкие личные контакты с премьер-министром Йозефом Ленартом, секретарем ЦК Василем Биляком, главой ЦКК Милошем Якешом и министром иностранных дел Вацлавом Давидом. Но со временем особо близкие отношения установились у него с Густавом Гусаком, которого он любовно называл «Густавом Никодимовичем». С такой же любовью генсек относился и к Болгарии, куда тоже «охотно ездил по различным поводам». Что касалось ее лидера Тодора Живкова, то сам Л. И. Брежнев высоко ценил его как «надежного и энергичного союзника», с которым, однако, «надо держать ухо востро», так как «он мужик себе на уме и своего никогда не упустит». Наконец, с лидерами Венгрии и Югославии Яношем Кадаром и Иосипом Броз Тито у советского генсека сложились очень ровные и уважительные отношения, хотя с югославским лидером они носили более «теплый и откровенный» характер, чем с венгерским.
 
Особой страницей в истории соцлагеря были отношения Москвы и Гаваны. Но, вопреки устоявшимся представлениям, эти отношения при Л. И. Брежневе поначалу находились на периферии его интересов. Как вспоминал тот же А. М. Александров-Агентов, его патрон со времен Карибского кризиса в «глубине сознания» понимал, что «проблема Кубы — весьма взрывоопасная, и с ней надо обращаться крайне осторожно» [1115]. Всячески сохраняя дружеские отношения с этой страной и «щедро поддерживая ее экономически, сам Л. И. Брежнев долго уходил от того, чтобы афишировать свою близость с Фиделем Кастро и поддержку его революционных концепций в отношении Латинской Америки». Неслучайно, начав свое правление с поездок по всем странам социалистического лагеря, на Кубу он приехал только через 10 лет — в самом конце января 1974 года, уже наладив отношения с Вашингтоном, Бонном и Парижем. Правда, до этого визита, в конце октября 1971 года, в Гаване побывал А. Н. Косыгин, однако эта поездка скорее в очередной раз подчеркнула сугубо экономический характер наших отношений с островом Свободы.
Только в начале июля 1972 года Ф. Кастро в составе целой делегации, куда входил и его младший брат Рауль Кастро, занимавший пост второго секретаря ЦК Компартии Кубы и министра Революционных вооруженных сил, посетил с новым официальным визитом Москву, где провел целый ряд публичных и закрытых рабочих встреч с Л. И. Брежневым, А. Н. Косыгиным, Ю. В. Андроповым, А. А. Громыко и А. А. Гречко. Новая активизации взаимоотношений Гаваны и Москвы пришлась уже на 1976–1977 годы, когда советским и кубинским войскам довелось рука об руку противостоять американцам в Эфиопии и Анголе. Достаточно сказать, что в мае и октябре 1976 года, а затем в июле и декабре 1977 года сам Л. И. Брежнев принимал Рауля Кастро и передавал ему рукописные послания для старшего брата, который уже затем с Д. Ф. Устиновым и Ю. В. Андроповым вел закрытые переговоры по всему комплексу военно-политических проблем на Африканском континенте [1116]. Кроме того, в начале апреля 1977 года состоялся очередной, правда уже неофициальный, рабочий визит Фиделя Кастро в Москву, где обсуждались в основном экономические вопросы, в том числе об увеличении поставок нефти, выделении крупного товарного кредита и визите заместителя главы советского правительства И. В. Архипова на Кубу, который должен был на месте уточнить все параметры советской экономической помощи. И, наконец, последний раз Ф. Кастро приезжал в Москву в конце февраля 1981 года для участия в работе XXVI съезда КПСС и на третий день его работы был принят лично Л. И. Брежневым, с которым обсудил весь комплекс советско-кубинских отношений и самых острых международных проблем, в том числе предельно грубой и агрессивной политики Вашингтона в Латинской Америке. В частности, речь шла о Никарагуа, где американская военщина, используя отряды местных «контрас», уже третий год пыталась свергнуть просоветский режим президента Даниэля Ортеги, установившийся в этой стране после Сандинистской революции, окончательно покончившей с проамериканским режимом диктатора А. Сомосы.