"Фантастика 2024-98". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Разрабатывает летающие артиллерийские танки, — хрюкнул от смеха Николай, вспомнив байку из своего времени про броне-копытных бурятских водолазов.
Глянув на недовольное лицо Анатолия, не воспринявшего хаханьки подчинённого при обсуждении более чем серьёзной проблемы, пояснил.
— Идея не так уж глупа. Мне известно об успешных проектах переброски танков Т-37 и Т-38 в тыл врага при помощи прикрепляемых к ним планерных крыльев. Буксировали эти «бронепланёры» бомбардировщиком ТБ-3. И пушки на подвеске «тэбэшек» доставляли. Так что в качестве дезинформации вполне можно забросит и этот вариант.
Сафронов что-то пометил в своём блокноте.
— Но немцы знают, что вы и Кошкин занимались не Т-37 и Т-38, а Т-34.
— Так почему нельзя сказать, что работаем и над ними? Нас кто-то накажет за этот бред?
— Но немцы могут знать основные тактико-технические характеристики этих танков.
— Это вряд ли. В известной мне истории столкновение с «тридцатьчетвёрками» стало для них огромным сюрпризом. Кроме того, есть просто отличная отговорка: танки, выпускаемые в Харькове, и те, что производятся в Сталинграде, сильно отличаются друг от друга конструкционно. Так и назовём сталинградские — авиадесантируемая модификация. Создаются специально для десантных частей.
— А тебе не кажется, что немцы, наслушавшись твоих баек, попытаются и сами создать нечто подобное? — «вставил пять копеек» Румянцев.
— Не смогут. Во-первых, управление подобным планёром из кабины танка — просто гигантская проблема. Во-вторых, чтобы поднять в воздух танк, массой хотя бы в полтора десятка тонн, нужно сначала разогнать его по лётному полю до скорости под сотню километров в час. И посадить примерно при такой же скорости. Какое гусеничное шасси выдержит что-то подобное. А в-третьих, для буксировки такого планёра требуется тихоходный мощный бомбардировщик. Наш ТБ-3 подходит, а вот у немцев ничего подобного уже нет. Их бомбёры летают намного быстрее, чем требуется, чтобы подобный планёр не отбросил крылья.
— Но ведь эту дезинформацию они могут проверить, — не унимался Анатолий.
— Не успеют. До войны осталось ровно три недели. Но даже если они выяснят, что я им соврал, предпринять они уже ничего не смогут.
— Войны? — даже подскочил на своём стуле Сафронов. — Шлоссер назвал вам дату начала войны? Почему вы сразу об этом не сообщили, а несли… какую-то второстепенную ерунду?!
— Успокойтесь, товарищ капитан. Ничего мне этот… дипломат не говорил о войне. А дату её начала мы с капитаном Румянцевым знаем уже больше двух лет. И советское руководство знает.
Даже подтверждающий кивок начальника ОПБ-100 не привёл «безопасника» к душевному равновесию, и он принялся прикуривать дрожащими руками папиросу.
— Надеюсь, товарищ капитан, вы понимаете, что информация о дате начала войны и, тем более, о том, что эта дата нам известна, относится к категории «Совершенно секретно»? — добил его Анатолий. — Можете написать об этом рапорт, но не ниже, чем на товарища Меркулова. Или даже непосредственно на наркома.
Курт Шлоссер откровенно получал удовольствие от молодой листвы на деревьях, растущих в Ильинском сквере. И лёгкая улыбка на его губах стала намного шире, когда со стороны Малого Спасоглинищевского переулка появился Демьянов.
— Вы не хотите даже здороваться со мной? — усмехнулся немец, глядя на вставшего перед ним заместителя начальника ОПБ-100.
— Вы не вызываете у меня симпатии, чтобы я желал вам здоровья.
— Напрасно. Я хотел бы, чтобы наше сотрудничество строилось на взаимном интересе. Присаживайтесь, не привлекайте излишнего внимания.
Пришлось сесть.
— Сотрудничество? А с чего вы решили, что я согласен с вами сотрудничать?
— Но вы же пришли. Значит, желаете продолжения начатого в консерватории разговора.
— А вдруг я пришёл, чтобы просто застрелить вас?
— Тогда бы вы не садились рядом со мной и не вступали в перепалку, а просто выстрелили бы в меня. То есть, шли с намерением поговорить. Да и иначе не могло быть. Вы же умный человек, и понимаете, что таким шагом вы только усугубили свою ситуацию: мало того, что остались бы без семьи, так ещё и провели бы несколько лет в тюрьме за убийство при отягчающих обстоятельствах. А сотрудничая с нами, вы получаете шанс жить, как и прежде.
 
— И каждый день бояться, что либо меня свои поймают на этом «сотрудничестве» и попросту расстреляют, либо вам что-то не понравится, и вы пустите в дело добытые вами документы.
— А что делать? В каждом варианте имеются свои риски. Нужно было раньше думать. Там, в Сталинграде.
— Короче! Что вы хотите?
— Я уже говорил: нам нужна некоторая информация, которой вы владеете.
— Только не говорите, что вы, получив её, уничтожите компрометирующие меня копии допроса Зотовой.
— А вы действительно умный человек! Конечно, не уничтожим. Но я обещаю, что не буду слишком назойливым в своих просьбах.
— Хорошо, я согласен, — после минутной паузы кивнул Николай. — Но и «за спасибо» я не собираюсь на вас работать.
— А что вы хотели от нас?
— Деньги. Чему вы удивляетесь? Если я попадусь, то пусть уж у моей семьи будет хоть какой-то запас средств на некоторое время. Ну, или после того, как они тоже выйдут на свободу: советское законодательство, как вы знаете, сурово к семьям предателей, но для них, в отличие от меня, смертная казнь не предусмотрена. Какая информация вам нужна?
Николаю показалось, что в глазах «дипломата» мелькнуло презрение. Ну, да. Предателей не любят не только те, кого предают, но и сторона, на которую работает изменник.
— Во-первых, нам очень интересно, чем занимается учреждение, в котором вы служите. Направление деятельности, структура, штатное расписание. Во вторых, если мы уже знаем, что непосредственно вы имеете отношение к танку Т-34, выпускаемому в Сталинграде, то нам хотелось бы получить его технические характеристики. Подробные характеристики. Ну, а дальше всё будет зависеть от анализа сведений, которые вы передадите. Если вы расскажете мне это прямо сейчас, будет просто прекрасно.
— Смеётесь? — захохотал Демьянов. — Я вам рассказываю, а вы разводите руками и заявляете, что у вас нет с собой нужной суммы. И вы мне её выплатите потом. Когда-нибудь, когда у кого-нибудь в карты выиграете. Как писали замечательные советские писатели Илья Ильф и Евгений Петров — утром деньги, вечером стулья. Я не настаиваю на том, чтобы вы давали деньги авансом. Пусть будет из рук в руки: я вам пакет с информацией, вы мне пакет с деньгами.
Сначала торговались из-за суммы, которую Николай «зарядил» реально огромную для обычного советского труженика: десять тысяч рублей. Немец же настаивал на одной тысяче, но, в конце концов, сошлись на пяти. Потом из-за времени. У «дипломата» явно «горели» сроки, и он готов был произвести обмен хоть завтра. Демьянов же настаивал на следующем воскресенье, когда он придёт на репетицию к Шварцу. И тут тоже обоим пришлось идти на компромисс: вечером в четверг. Но не здесь, в непосредственной близости и от Наркомата, и от здания ОПБ, а на Тверском бульваре.
Около шести вечера 5 июня 1941 года на лавочку рядом с Пушкинским дубом на Тверском бульваре опустился прилично одетый мужчина среднего возраста, державший в руках портфель, с какими любят ходить преподаватели высших учебных заведений. Но не простецкий, производства какой-нибудь подмосковной артели, а явно заграничный: из качественно выделенной кожи, с позолоченными латунными застёжками. Минут через десять со стороны Никитского бульвара на тропинке показался молодой человек в форме капитана ГУ ГБ. Среднего роста, судя по крепкой фигуре, явно не брезгующий спортом. Кивнув «профессору», мужчина опустился рядом с ним, и, обменявшись несколькими фразами, раскрыл планшетку, из которой вынул коричневый плотный конверт. Приоткрыл клапан конверта и чуть вытянул стопку листов бумаги.
«Профессор» кивнул, расстегнул портфель и тоже достал из него конверт, но уже из более качественной бумаги. Мужчины обменялись конвертами, спрятав полученное в свои сумки, после чего чекист поднялся и уже собрался шагать туда, откуда пришёл. И тут произошло что-то, чего оба встречающихся не ожидали. Трудно сказать, откуда взялись четверо молодых людей, бросившихся к лавочке. Двое мгновенно скрутили сотрудника ГУ ГБ, пытавшегося выхватить из кобуры пистолет, а двое — «профессора».