Ты родишь мне ребенка (СИ)

Санчасть!
Так и есть. Хилый встал на стреме, а Бык, помучавшись вместе с белобрысым с соседней койки над дверью, через какое-то время проникли внутрь.
Я смотрел со своего наблюдательного пункта из кустов и дрожал. Во мне боролись два чувства: одно кричало мне о том, что я не должен прятаться как трус, а должен пойти и закричать, позвать на помощь, но другое…
В общем, я так никого и не позвал. Сидел, и смотрел, и ждал, и мучился муками совести.
Они вынесли спирт – это я понял по звону мелких бутылочек и злобному, радостному гоготу, когда те пробегали мимо меня к лесу, где, я знал, есть маленькая хижина, где обычно проходили попойки в тайне от воспитателей.
Но вдруг Хилый свистнул и вернулся бегом обратно. Он засунул в одну бутылку кусок ткани, поджег конец и кинул этот коктейль Молотова внутрь хибары.
Через мгновение она загорелась.
Я сидел в этих кустах жалким, плачущим ребенком и как никогда ощущал свою незначительность в этом мире. Даже когда на меня нападали, всегда пускал в ход ноги, руки, но сейчас отчего-то не мог пошевелиться, будто паралич сковал.
А после, когда послышался шум и кто-то поднял тревогу, выскочил из кустов, вернулся в комнату и накрылся с головой одеялом, чтобы спрятать свое заплаканное лицо ото всех.
Три дня директор опрашивал персонал – не видел ли кто поджигателей? Нюра плакала в приемной, и секретарь ее отпаивала сладким чаем – она как материально- ответственное лицо боялась, что ей сейчас придется расплачиваться за все, что сгорело. Кто-то знал, кто-то догадывался о том, кто это сделал, но все молчали – никто не хотел попасть в руки Быка, потому что иначе не было шанса, что уйдешь живым.
И все эти три дня я не спал. Лежал, смотрел в потолок, но не спал – сон не шел, перед глазами стояло заплаканное лицо Нюры и кулаки Быка и Хилого. И вдруг мне показалось, что откуда-то с улицы доносится колыбельная, тонкая песня татарской женщины, которую всегда пела мне мать.
Это напоминание о том, каким я должен быть, меня подкосило.
Наутро я пошел к директору и все ему рассказал.
И не успел выйти из класса после первого урока, как эта весть стала достоянием всего дома. Меня тут же завели в темную каморку, где хранились лопаты и прочий инвентарь и долго, самозабвенно били. Били так, что я буквально слышал, как лопаются капилляры на моих глазах, растягиваются сухожилия, трещат кости, крошатся зубы.
Одного – единственного волчонка били человек пятнадцать. За друга, за справедливость, за то, что стукачей не любят.
И только потом вытолкнули из дверей в светлый страшный день. Солнце резануло по глазам, и я упал в обморок – тело не выдержало издевательств.
Я очнулся в больнице, и уже там каким-то образом узнал, что всех наказали. Меня перевели в другой город, другой детский дом, а перед самым отъездом из больницы кто-то проговорился, что Нюра уволилась: кто-то отомстил и ей. Поджог квартиру, и ее старшая дочь сильно пострадала, когда спасала младшую…
Огонь всегда был рядом со мной. Всегда. И когда я увидел Оксану, девушку, отмеченную огнем, в круге света из окна своего собственного одинокого дома, понял: это знак.
Что-то должно случиться.
Она или убьет меня, или вознесет на вершину.
Другого не дано.
И теперь мои демоны умирали, рвали жилы и психовали от того, что вкусили лакомый кусочек запретного плода, но этого им было мало, мало. Они требовали еще и еще, и теперь я понимал, что так просто не могу оставить свою жар-птицу.
Она нужна мне вся. Полностью. Без остатка.
Довольствоваться крохами одной ночи бесполезно.
  
Глава 16
 
После той ночи, которую я каким-то образом случайно вырвала у судьбы, что-то изменилось. Причем внешне изменений произошло в несколько раз больше, чем внутри меня.
Игорь получил практически в свои руки фирму, с которой когда-то начинал Камал, и я была крайне удивлена: за какие такие заслуги был сделан царский и щедрый подарок? Однако муж уходил от ответа, приобнимал за плечи, целовал в висок, как обычно, и отшучивался.
 
— Ты что, забыла, что я могу быть финансовым гением? Вот увидишь: скоро окажусь в списке Форбс.
— Я бы хотела, чтобы ты был спокоен и счастлив. В этой гонке…не знаю, мне кажется, ты себя сжигаешь заживо.
— Ой, опять ты начинаешь! — отмахнулся от меня муж. — Прихожу поздно – плохо, не прихожу вообще – плохо. Зато я работаю на перспективу. Однажды мы станем такими богатыми, что и Камал мне слова сказать не сможет. Никто. Понимаешь?
Я же только вздохнула. Игорь действительно пропадал на работе, но это и понятно: ему нужно было вникнуть в новое дело, прижиться там и сделать все так, как ему нужно, чтобы было комфортно и удобно находиться в стенах офиса.
— Ни о чем не волнуйся. Пока я завишу от Камала, но между нами есть одно различие: я учился тому, что он еще только постигает. Однажды я оборву с ним связь, и надеюсь, что это будет скорее, чем он успеет опомниться!
Я качала головой.
Камал – хищник, зверь, он сам сделал себя, сам построил свою империю, и я не думаю, что он не обходил таких, как Игорь, на поворотах.
Но молчала.
Мне становилось все хуже и хуже.
Факт того, что я изменила мужу, висел надо мной дамокловым мечом. Все мы знаем: за все нужно платить, и я думала, что за то, что мое сокровенное, самое страшное желание каким-то чудом исполнилось, я должна отплатить сполна.
Иногда я думала: расскажу все Игорю, признаюсь, что попала в номер к Камалу, вместо его номера, где он меня ждал и случайно уснул на всю ночь.
А после брала себя в руки: ну узнает он, и что? Что изменится? Ему будет обидно и больно, стыдно за меня, за себя.
Или вдруг потеряет самообладание и наговорит все то, что должен говорить в таких случаях обманутый муж?
Но самое главное, что все это время внутри меня приятным солнышком, котенком, грелось воспоминание о его нежных ласках, о том, что он, в отличие, к примеру, от Игоря, не отпрянул в самом начале, когда коснулся рукой обожженной кожи, а вел себя так, будто бы все так и должно быть, и женщина, что лежит под ним – самая прекрасная и желанная на свете.
Однако сертификат, который мне подарил Камал, я не взяла. Попросила мужа вернуть, на что он сделал большие глаза и принялся заверять, что сделал этот подарок сам. Глядя в его глаза, мне хотелось верить, но факт – подпись, хоть и едва заметная, - говорил за себя.
Тогда я просто убрала конверт в шкаф, припрятала его хорошо под постельным бельем, и решила, что однажды, может быть, наберусь смелости, и верну ему эту бумагу, сказав, что не нуждаюсь в подачках и таких подарках от других мужчин.
Сама себя уверяла, и сама тонула, тонула в своем чувстве вины, страха, боли.
Мне нужно было взять себя в руки. Занять мозг, и я начала готовиться: обзвонила репетиторов, чтобы попробовать вернуться к своим занятиям.
Но…
В течение недели все те, кто давал согласие, вдруг отменяли встречи. Один раз, второй, пятый.
Я недоумевала. Как такое может быть?
И через неделю же Игорь начал нервничать. Я догадалась: у него тоже что-то не ладится.
— Что случилось? — в воскресенье он вернулся из офиса вечером, и резко закрыл за собой дверь. Так, что задрожала стена на кухне.
Он только фыркнул в ответ. Сбросил ботинки, и прямо в костюме прошел в ванную комнату. Долго мыл руки, споласкивал лицо. Смотрелся в зеркало и снова, снова намыливал ладони и пальцы.
— Что происходит? — спросила я тихо, стоя в дверях. Он только мазнул по мне взглядом, темным и не читаемым.
 
Прошел мимо в спальную, грубо задев плечом.
— Ты можешь со мной нормально поговорить?
Он молча стягивал брюки, пиджак, рубашку, бросил одежду на кровать. Достал полотенце из шкафа. И все также молча мимо меня прошествовал в ванную, но на этот раз закрыл дверь на задвижку, чтобы я не нарушила его уединение, видимо.