Мой невыносимый телохранитель (СИ)

Первой замечаю низкорослую брюнетку. У неё… выдающиеся формы, а ещё длинные вьющиеся волнами волосы до самой попы. Чёрт, красивые волосы. Она вся… очень красивая.
Девушка чем-то то ли возмущена, то ли расстроена, и лишь руки заламывает и о чём-то быстро-быстро говорит, но её голос тонет в гуле мужских возгласов и криков.
Мой Тимур стоит, напряжённый и злой, напротив высокого темноволосого мужчины. Они почти одного роста, но это, наверное, тот самый Артур. Они переругиваются, кричат друг на друга, Каиров злится, а Артур вовсе в ярости: размахивает руками, что-то пытается доказать, нервничает. Из-за уличных фонарей мне хорошо видно площадку возле дома, даже номера незнакомой машины могу рассмотреть без особого труда — у меня хорошее зрение. Жаль, не умею в чужие головы залезать.
Девушка встряхивает кудрями, бросается к Тимуру и — господи, помоги! — опутывает моего, чёрт возьми, Каирова руками. Льнёт к нему, что-то жарко шепчет в шею, а у меня внутри всё умирает. Леденеет и отказывает по ненадобности.
Она. Обнимает. Моего. Тимура. А я… уничтожена всем этим, раздавлена, разбита.
Господи, спаси меня.
Этого просто не может быть!
Впиваюсь зубами в запястье, пытаюсь хоть так отвлечься от созерцания чужих обнимашек, но больше всего хочется схватить что-то тяжёлое и как пульнуть в окно, чтобы в чью-то подлую голову попало. Кровь, брызги, эпичный конец представлению!
Моргаю часто-часто, а время замедляет свой бег. Картинка перед глазами смазывается, замирает, словно кто-то фильм на паузу поставил. Нет, хватит!
Где я нахожу в себе силы отвернуться? Отползти от окна? Не знаю. Не иначе, как инстинкт самосохранения врубился, спасая меня от необдуманных действий, от истерики. Пачкаясь в пыли, я ползу и ползу обратно к двери, но на чистоту наряда мне как-то пофиг. И на шашни Тимура тоже! Плевать, я сказала. Слышишь, глупое сердце? Плевать!
Только уговоры не помогают, и оно стучит в рваном ритме, то замирая, то снова несясь вскачь, приплясывая при каждом ударе. Я кладу искусанную руку на грудь, глажу, пытаюсь успокоиться. Сжимаю пальцы, кулаком бью по рёбрам, но ничего не чувствую. Совсем ничего, а жгучая ревность отравляет кровь, мутит окружающий мир, делая его ещё чернее.
«Нельзя плакать из-за мужиков, они всё равно ничего не оценят», — любит повторять моя лучшая подруга Анжелика каждый раз, когда на её бурном личном фронте случается коллапс. Мантра у неё такая, и я сейчас повторяю эту фразу про себя раз за разом, размазывая горячие слёзы по щекам.
Может, это ошибка? Вдруг это его родственница? Я цепляюсь за мысль, точно за щепку в бушующем океане, только слишком уж тесно она жалась к моему Тимуру — интимно очень. Родственники так жарко к шее не льнут.
Блин!
Это мой Каиров, только мой сухарь! То, что было между нами, не могло ничего для него не значить. Тимур хороший, Тимур правильный, он справедливый — этим отец очень восхищается, а уж папа в людях разбираться умеет. Он не мог поставить на кон их дружбу, долг, обязанности, забыть о данных другу обещаниях и просто трахнуть меня, чтобы время скоротать. Не мог!
Я уговариваю себя, всхлипывая, трусь пылающим лбом о дрожащие колени. У меня никак не получается успокоиться, и жгучая ревность, обида, как самый крепкий в мире коктейль, заменяют собой кровь.
За окном голоса. Они то стихают, то снова звучат слишком громко, но вдруг раздаётся рёв мотора и визг шин. Несколько секунд и теперь меня окружает не только полумрак чердака, ещё и оглушительная тишина.
Наверное, я могу выходить. Возможно, Тимур даже уехал с этой странной парочкой, окончательно оставив меня. Мужчины же исчезают иногда с радаров? Когда хотят избежать тяжёлых разговоров, вынуждают своим молчанием «до всего самой догадаться». Это тоже одна из великих мудростей моей слишком опытной для двадцати одного года и влюбчивой Анжелики.
Вполне возможно скоро приедет кто-то другой вместо Тимура и будет исправно меня сторожить, не позволяя себе ничего лишнего. Не волнуя меня, не будоража. Кто-то чужой, в кого я никогда не смогу влюбиться.
 
Я поднимаюсь на ноги, дрожащими пальцами открываю замок. Мне нужно выйти, нужно на воздух, но вдруг слышатся знакомые шаги. Тимур! Сердце делает кувырок, чуть не выпрыгнув из сжатого спазмом горла, после чего приземляется в районе пяток, когда Каиров не даёт мне захлопнуть дверь, тянет её на себя. Мне не нужно видеть, чтобы понять — это он, я его спинным мозгом чувствую, словно во мне радар настроенный.
— Ромашка, — тихое, хриплое.
Я ничего не могу с собой сделать: моя любовь слишком сильная, чтобы суметь оставаться холодной сейчас, но обида сильнее.
Отскакиваю от него так резко, что чуть снова не плюхаюсь на пол. Изо всех сил убеждаю себя быть выше этого. Элла, никаких скандалов. Слышишь?!
— Не называй меня так! — шиплю и упираю руки в боки. Я так крепко сжимаю кулаки, что пальцы болят, и прожигаю Тимура воинственным взглядом. Ну, во всяком случае, мне очень хочется, чтобы со стороны именно так и казалось.
Свет, падающий из-за спины Тимура, мягко очерчивает его фигуру, но лицо всё ещё остаётся в тени. Правда, это не мешает мне увидеть, как яростно горят его тёмные глаза. Он делает шаг в мою сторону, я отступаю. Снова шаг вперёд, мой назад и так, пока не упираюсь в прохладную стену. Нагретая за день крыша отдаёт своё тепло, или мне до такой степени жарко?
Тимур хлопает ладонью рядом с моей головой, но я умница, я даже не вздрагиваю, только почти ломаю пальцы, всё крепче сжимая их. Ногти вонзаются в ладони, суставы ноют, и я чувствую себя разбитой старушкой.
— Ты плакала, — утверждение, с которым невозможно поспорить, но я пытаюсь.
— Вот ещё! Было бы из-за чего.
Я даже фыркаю, гордая такая, неприступная, ледяная принцесса, а внутри всё дрожит и плавится, когда Тимур вытирает мою мокрую щёку. Усмехается, когда мотаю головой, сбрасывая его пальцы. Они ведь жгутся, как он не понимает?
— Я всё видела! — вырываю с корнем из себя слова, но становится только больнее, хуже. — Всё, слышишь?
— Неужели? — заламывает тёмную бровь, а мне хочется стукнуть его промеж глаз, чтобы перестал так на меня смотреть.
— Вы особенно и не скрывались, — пожимаю плечами и толкаю Каирова в грудь. Оттолкнуть его не получается, но легче немного становится. — Тут, между прочим, окно есть. Вот в него всё и видела.
Повожу плечами и злобно щурюсь. Но моя решимость даёт дёру, сверкая пятками, когда Тимур поддевает мой подбородок, удерживая крепко пальцами, и наклоняется ниже. Глаза в глаза и губы так близко…
— А слышала? — вопрос выбивает меня из колеи, я открываю и закрываю рот, а Тимур медленно кивает.
— Так я и знал, — в уголках губ дрожит улыбка, а глаза ощупываю моё лицо. — Элла, ты знаешь, сколько мне лет?
— К чему…
— Знаешь?
— Тридцать шесть, — пищу, потеряв контроль над голосом, потому что Тимур проводит пальцем по моей скуле. Очень нежно, слишком волнительно.
— Ты же понимаешь, что у меня была какая-то жизнь? — пристально в саму душу заглядывает, не переставая касаться, путая все мои мысли.
— Была?
— До тебя. Понимаешь?
— Куда ты ездил?
— К отцу твоему, он в надёжном месте, — в голосе такое спокойствие и уверенность, что я вдруг верю, что с папой всё-всё будет хорошо. — Но я был не только у него.
Пауза, во время которой Тимур проводит большим пальцем по моей нижней губе, а я сжимаю крепче зубы, чтобы не поддаться на его провокацию.
— Мне просто нужно было раньше это сделать.
— Что именно?
— Расставить все точки, — отвечает, а в глазах мелькает что-то мне незнакомое, но очень похожее на сожаление. — До того, как сделал тебя своей, нужно было разрулить кое-что.
— Почему не сделал?
— Не смог удержаться, — Тимур вздыхает и прижимает мою голову к своей груди. Держит крепко, не даёт оттолкнуть. — Если бы я включил голову, ничего бы этого не было, но всё так запуталось...