Аквариум. Геометрия хаоса
Я не знал, но догадывался. Но ответ Боба подкупил меня своей честностью. Затем Гребенщиков поведал в деталях авантюрную повесть о том, как записывался альбом «Радио Африка». Это был не просто блестящий монолог, а многосерийный детектив. С подвигами Тропилло, с ворованным электричеством из филармонии и взятками коньяком начальнику звукозаписывающего фургона. В итоге у меня возник законный вопрос: почему об этом никто не писал раньше? Почему БГ об этом никому не говорил? У меня создалось ощущение, что я держу в руках заповедную жар-птицу.
Уезжая на рассвете из гостеприимной Дубны, я увидел в дымке одинокий силуэт Бориса, который сидел на берегу Волги, сжимая в руках недопитую бутылку водки. По-моему, он находился в состоянии полного душевного равновесия с окружающим миром. Поэтому я решил не отвлекать поэта, чтобы не нарушать ауру одиночества и абсолютную идиллию…
МЕЖДУ ПРОСТРАНСТВОМ И ВРЕМЕНЕМ
«Я — профессиональный геометр. Всё творчество “Аквариума” построено на прямом знании геометрии. Применяя теорему Пифагора в жизни, мы просто переводим её в слова. И всегда надо помнить, что наша геометрия многомерна. Это не те жалкие три измерения, я говорю о серьёзной геометрии, где восемь измерений. Или шестнадцать. Раскрою тайну: с самого верха мне был дан приказ сконструировать пирамиду».
Несмотря на сверхзанятость и множество разных проектов, Гребенщикова и Курёхина по-прежнему тянуло друг к другу. И в этом состоянии они в начале девяностых засели за экспериментальную запись, получившую впоследствии название «Детский альбом». Друзья уверяли всех вокруг, что их совместная работа, которую они решили выпустить на лейбле «Курицца Рекордс», «будет мощным взрывом». В тот момент от них шёл такой заряд энергии, что не поверить им было просто невозможно.
Первоначально патриархи решили записать несколько песен с английской «рыбой» вместо текстов. А там, мол, видно будет. Они заперлись в студии фирмы «Мелодия» и, казалось, пропали для внешнего мира. Найти их не могли ни родственники, ни приятели, ни музыканты. Никто и предположить не мог, что эта сессия продлится так долго — с затяжными паузами на поездки «Аквариума» в Лондон, на съёмки Курёхина в кино и на его увлечение запрещённой впоследствии Национал-большевистской партией.
Ещё во времена «Русского тура» студийные отшельники попытались работать втроём: Капитан, Гребенщиков и Юра Каспарян из «Кино», который мастерски умел пользоваться ритм-боксом. Правда, на долгое время этого иллюзорного состава не хватило.
«Третьим участником сессии планировался Каспарян, но он вскоре исчез, — рассказывал мне Борис. — Потому что пришёл на запись вместе со своим учителем, который был неприятен и просто непристоен. И вёл себя непристойно — как человек, которого нужно вышибать из любого дома. И Курёхин вышиб его без секунды колебаний. Каспарян сильно обиделся и на следующий день в лучших традициях Брюса Ли заявил: “Вы оскорбили моего учителя, поэтому я не могу с вами работать”. Всё это было абсолютно серьёзно… Так мы остались без ритма, что было сложно. Поэтому первый приступ не прошёл, а второй мы дорабатывали отдельными кусками. Но между кусками были огромные паузы».
В студии написание композиций происходило с большим трудом. Дорогущее время транжирилось почём зря. Две суперзвезды являлись на запись неподготовленными, совершенно не представляя, что именно они сегодня будут делать. Если ничего путного им в голову не приходило, они не расстраивались, а отправлялись в курилку к режиссёрам с «Ленфильма» и обсуждали очередной фантасмагорический проект.
«Я фиксировал запись “Детского альбома” на видеокамеру, — вспоминал Липницкий. — Но всё, что было связано с этой сессией, постоянно шло через пень-колоду. Так случилось и с моей видеокассетой, которая потом исчезла. А вообще со стороны всё это выглядело довольно странно. Было очевидно, как с какого-то момента Капитана и БГ начали буквально разрывать на части некие центробежные силы».
Всё это оказалось вполне объяснимо. Люди они были разные, и к сорока годам их взгляды на жизнь и на искусство тоже оказались разными. В Курёхине было больше дикости и беспредела, но и хаоса в его голове было больше. Математически структурированный мозг Бориса не уставал поражаться бесхозяйственности Капитана, который выбрасывал из треков поистине гениальные фрагменты.
«Я помню, как в композиции Living in the Real World Сергей сыграл на нескольких синтезаторных примочках соло неземной красоты, — восхищённо говорил БГ. — Такие вещи он делал крайне редко, и я очень виню себя за то, что вовремя не растормошил его сделать гораздо больше».
В свою очередь, Курёхин рассказывал друзьям, что в процессе записи Борис не соблюдал внутренние договорённости. Мол, Капитан пишет для альбома музыку, а Гребенщиков — поэзию.
«Я уже два года сижу и жду этих текстов, — жаловался Курёхин своему приятелю Сергею Фирсову. — И в итоге теперь мы пишемся по отдельности. Либо я, либо — он. И лишь изредка вместе. Я приезжаю в студию, записываю клавиши. Он приезжает, всё сотрёт… Наложит десять гитар. Вот так мы и пишемся».
Это была горькая правда. Нагруженный «воспоминаниями о будущем» БГ физически разрывался между «Аквариумом» и сессиями с Курёхиным.
«Они работали долго и помногу и в какой-то момент так устали, что, по-моему, вообще не могли друг друга переносить, — утверждал администратор “Курицца Рекордс” Сергей “Пит” Селиванов. — В итоге полноценного альбома у них не получилось. Осталась целая кипа материалов, на которые была потрачена уйма денег. И никуда эти треки нельзя было деть».
«Где-то году в девяносто пятом мы предприняли ещё один штурм этой высоты, и я перепел две песни по-русски, — вспоминал Гребенщиков. — Но и эта попытка сдвинуть всё с места ничем не увенчалась».
Наблюдая, как на волне увлечения буддизмом БГ вот-вот сольётся с вечностью, Курёхин убедился, насколько прав был Гераклит — нельзя дважды войти в одну реку. Понял он и другое: то, что пути к вершинам у них с Борисом Борисовичем разные. Да и вершины тоже разные.
«В процессе работы с Гребенщиковым мы начисто разошлись по творческим вопросам, — признавался мне Курёхин. — Главное расхождение было в том, что я не хотел, чтобы тексты были на английском. В результате мы не переругались, но расстались очень прохладно. Отчасти потому, что продюсер альбома Лёша Ершов хотел заработать на нём денег, а Боб, видимо, хотел резонанса на Западе и предложил английские тексты. Я сказал, что английские тексты не люблю. Это бессмысленно и глупо, петь нужно только по-русски. В результате всё закончилось тем, что я сочинил тексты сам, а мелодию напел в студии у Олега Скибы».
Впервые в жизни Капитан написал поистине смелые стихи, представлявшие собой жёсткий стёб на лирику корифеев ленинградской рок-сцены. Неопытному уху было непросто слушать, скажем, такой демонический текст, созданный за гранью фола: «Но чаек крик стоит в ушах, и Слон ебётся зря, / Я стану мягче, ближе и теплей, чем трель Соловья…»
Эти слова Сергей Анатольевич сочинил для песни, которая вошла в альбом под названием «Слон и Соловей». Поначалу она невинно называлась «Отблеск тебя», и Гребенщиков возвышенно пел в ней про «алмазный дождь» и «хрусталь сна». Капитан принципиально пренебрёг этим текстом, а взамен написал свой — нарочито издевательский. Это был явный вызов.
К большому сожалению, цивилизованного общения между героями не получилось. Рассказывая мне об этом проекте, Гребенщиков с трудом припоминал подробности, признавшись, что своего экземпляра пластинки у него нет. Да никогда и не было.
«А как ты отнёсся к тому, что Курёхин на этом альбоме вдруг запел?» — спросил я у Бориса Борисовича. «Честно говоря, я охренел, — без паузы ответил он. — Для меня это был шок».
Во время интервью с Курёхиным зимой 1996 года я поинтересовался судьбой этой тяжелейшей сессии, которая длилась более четырёх лет. Капитан спокойно заявил, что пойдёт в своих экспериментах «до победного конца».