Собрание сочинений в 15 томах. Том 9

Китти Брет сначала показалась Анне-Веронике неприветливой и несимпатичной, но потом выяснилось, что она обладает редким даром убеждать. На вид ей было года двадцать три, она поражала румянцем во всю щеку и цветущим видом. Простая, однако довольно изящная блузка оставляла открытой полную белую шею, а короткие рукава – энергично жестикулирующие округлые руки. У нее были живые темные сине-серые глаза, тонкие брови, пышные темно-каштановые волосы, скромно зачесанные назад, низкий широкий лоб. Китти Брет способна была раздавить вас разумными доводами, как неудержимо движущийся паровой каток. Она прошла хорошую выучку: ее мать, приняв решение, отстаивала его до конца.
Говорила она гладко и с энтузиазмом. Замечаний Анны-Вероники она или почти не принимала в расчет, или приобретенная навыком находчивость помогала ей быстро расправляться с ними, и она продолжала с благородной прямотой излагать сущность дела, за которое боролась, этот удивительный мятеж женщин, взбудораживший в то время весь политический мир и вызывавший бурные дискуссии. На все вопросы, которые ставила перед нею Анна-Вероника, она откликалась с какой-то гипнотической силой.
– Чего мы хотим? Чего мы добиваемся? – спросила Анна-Вероника.
– Свободы! Гражданских прав! А путь к этому, путь ко всему лежит через избирательное право.
Анна-Вероника пробормотала что-то насчет того, что надо вообще изменить взгляды людей на жизнь.
– Разве можно заставить людей изменить свои взгляды, если не имеешь власти? – возразила Китти Брет.
К такой контратаке Анна-Вероника не была подготовлена.
– Нельзя все сводить только к антагонизму полов.
– Когда женщины добьются справедливости, – ответила Китти Брет, – не будет и антагонизма полов. Никакого. А до тех пор мы намерены упорно продолжать борьбу.
– Мне кажется, для женщин главные трудности – экономического характера.
– И с этими трудностями будет борьба. Будет.
Анна-Вероника раскрыла рот, желая вставить что-то, но Китти Брет помешала ей, воскликнув с заражающим оптимизмом:
– Все будет!
– Да, – проговорила Анна-Вероника, пытаясь понять, к чему они пришли, пытаясь снова разобраться в том, что как будто прояснилось для нее в ночной тишине.
– Ничто никогда не свершалось без элемента веры, – продолжала мисс Брет. – После того как мы получим доступ к избирательным урнам и гражданские права, мы сможем заняться всеми остальными вопросами.
Анне-Веронике казалось, что то, о чем говорит мисс Брет, несмотря на все обаяние убежденности, в общем-то отличается от проповеди мисс Минивер только какими-то новыми оттенками. И, так же как в той проповеди, в словах мисс Брет есть какой-то скрытый смысл, какая-то неуловимая, недосказанная, но тем не менее существенная правда, хотя рассуждает мисс Брет весьма непоследовательно. Что-то держит женщин в подчинении, сковывает их и, если это не закон, установленный мужчинами, то, во всяком случае, оно породило этот закон. На самом деле существует в мире нечто такое, что мешает людям жить полной жизнью…
– Избирательное право – символ всего, – сказала мисс Брет и вдруг обратилась к самой Анне-Веронике:
– Прошу вас, не давайте увести себя в сторону второстепенными соображениями. Не просите меня, чтобы я перечислила вам все то, чем женщины могут заниматься и кем они могут стать. Новая жизнь, не похожая на прежнюю, зависящую от чужой воли, вполне возможна. Если бы только мы не были разобщены, если бы только мы работали дружно! Наше движение единственное, которое объединило женщин разных классов ради общей цели. Посмотрели бы вы, как эта цель воодушевляет женщин, даже тех женщин, которые ни над чем не задумывались, были всецело поглощены суетностью и тщеславием…
– Поручите мне какое-нибудь дело, – наконец прервала Анна-Вероника ее речь. – Вы были так добры, что приняли меня, но я не смею отнимать у вас время. Я не хочу сидеть и болтать, я хочу что-нибудь делать. Я хочу восстать против всего, что сковывает женщину, иначе я буду задыхаться, пока не начну действовать, и притом действовать скоро, не откладывая.
 
Не Анна-Вероника была виновата в том, что вечерний поход принял характер какого-то нелепого фарса. Она относилась чрезвычайно серьезно ко всему, что делала. Ей казалось, что это последняя отчаянная атака на мир, который не давал ей жить так, как она хотела, который запирал ее, контролировал, поучал, не одобрял ее поступков, что это борьба против тех самых чехлов, той гнетущей тирании, которую она после памятного столкновения с отцом в Морнингсайд-парке поклялась сбросить.
Она была внесена в список участниц похода – ей сказали, что это будет рейд к Палате общин, но не сообщили никаких подробностей и велели, не спрашивая дороги у полисменов, прийти одной на Декстер-стрит, 14, Вестминстер. Под этим номером оказался не дом, а двор на уединенной улице; на огромных воротах было написано: «Поджерс и Карло, перевозка и доставка мебели». Она в недоумении остановилась на пустынной улице, но тут под фонарем на углу показалась еще одна женщина, нерешительно оглядывавшаяся по сторонам, и Анна-Вероника поняла, что не ошиблась. В воротах была небольшая калитка, и она постучала в нее. Калитку тут же открыл мужчина с белесыми ресницами; он, как видно, с трудом сдерживал волнение.
– Входите, быстро! – прошипел он тоном конспиратора, осторожно притворил калитку и указал: – Сюда!
При скудном свете газового фонаря Анна-Вероника разглядела мощенный булыжником двор и четыре больших фургона с запряженными в них лошадьми и с зажженными фонарями. Из тени ближайшего фургона вынырнул худощавый юноша в очках.
– Вы в каком – А, Б, В или Г? – спросил он.
– Мне сказали, что В, – ответила Анна-Вероника.
– Вот сюда! – Он махнул брошюрой, которую держал в руках.
Анна-Вероника очутилась в кучке суетившихся, взбудораженных женщин, они шептались, хихикали и говорили приглушенными голосами.
Свет был слабый, и она смутно, словно сквозь туман, видела их лица. Ни одна не заговорила с ней. Она стояла среди них, наблюдая, чувствуя себя удивительно чуждой им. Косой красноватый луч фонаря как-то странно искажал их черты, рисовал на их одежде причудливые пятна и полосы теней.
– Это Китти придумала поехать в фургонах, – сказала какая-то женщина.
– Китти замечательная! – воскликнула вторая.
– Замечательная!
– Я всегда мечтала участвовать в таком деле, которое грозит тюрьмой, – послышался голос. – Всегда! С самого начала. И только сейчас мне представился случай.
Невысокая блондинка, стоявшая рядом, рассмеялась истерическим смехом и вдруг всхлипнула.
– Когда я еще не была суфражисткой, я с трудом поднималась по лестнице, так у меня начинало колотиться сердце, – произнес кто-то скучным, непререкаемым тоном.
Какой-то человек, заслоненный от Анны-Вероники другими, видимо, намеревался дать команду.
– Должно быть, пора ехать, – обратилась к Анне-Веронике маленькая симпатичная старушка в капоре, голос ее слегка дрожал. – Вы что-нибудь видите при этом освещении, милочка? Я, пожалуй, полезу. Какой из них А?
Анна-Вероника посмотрела в черные пасти фургонов, и сердце у нее сжалось. Двери были раскрыты, на каждом висел плакат с огромной черной буквой. Она проводила старушку и направилась к фургону В. Молодая женщина с белой повязкой на руке стояла у входа и считала влезавших в фургоны.
– Когда постучат по крыше, выходите, – сказала она тоном приказа. – Вас подвезут не с главного входа, а с другой стороны. Это вход для публики. Туда вы и двинетесь. Старайтесь прорваться в кулуары, а оттуда в зал заседаний парламента и все время кричите: «Мы требуем избирательных прав для женщин!»
Она говорила, как учительница, обращавшаяся к школьницам.
– Не сбивайтесь в кучу, когда выйдете из фургонов, – добавила она.
– Все в порядке? – спросил появившийся в дверях человек с белесыми ресницами.
Он с минуту подождал, ободряюще улыбнулся в слабом свете фонаря, захлопнул двери фургона, и женщин окутал мрак…