Собрание сочинений в 15 томах. Том 9

Да, каким-то бунтом, – повторила она словно в ответ на возражение невидимого собеседника.
Все равно, как если бы все женщины-покупательницы отказались покупать товары.
Она стала думать о других вещах, о женщинах Другого склада.
«Бедняжка Минивер! Разве она может быть иной, чем она есть?.. Если она путано выражает свои взгляды и не в силах их вытащить из трясины всякой чепухи, это вовсе не значит, что она не права».
Слова «тащить правду через трясину чепухи» принадлежали Кейпсу. Вспомнив об этом, Анна-Вероника как будто провалилась сквозь тонкую поверхность, словно пробила корку лавы на кратере и упала в пылающие глубины. На какое-то время она погрузилась в мысли о Кейпсе, не будучи в силах избавиться от его образа, от сознания, что он занимает столь значительное место в ее жизни.
Потом она размечталась о том смутном рае, в который верили Гупсы, Миниверы, фабианцы, все те, кто боролся за реформы. У входа в этот мир огненными буквами было начертано: «Обеспечение Матери». Что, если бы пусть трудным, но доступным способом женщины обеспечили бы себя, сбросили экономическую и социальную зависимость от мужчин?
– Если бы существовало равноправие, – сказала она тихо, – можно было бы пойти к Кейпсу… Как отвратителен этот страх встретиться взглядом с мужчиной! Можно было бы пойти к нему и сказать, что любишь его. Я хочу его любить. Пусть бы он любил меня чуть-чуть. Кому от этого вред? Это не накладывало бы на него никаких обязательств.
Анна-Вероника со стоном уткнулась носом в колени. Она совсем растерялась. Ей хотелось целовать ему ноги. У него, должно быть, такие же сильные ноги, как и руки.
Вдруг все в ней возмутилось.
«Не допущу я такого рабства! – воскликнула она. – Не допущу такого рабства!»
Она подняла руку и погрозила кулаком.
«Слышишь? Какой бы ты ни был, где бы ты ни был! Я не сделаюсь рабой моих мыслей о мужчине, рабой каких-либо обычаев. Будь оно проклято, это рабство пола! Я человек. Я подавлю свое чувство, если даже это меня убьет!»
Она гневно посмотрела на окружавший ее холодный мрак.
«Мэннинг… – произнесла она и представила себе мистера Мэннинга, робкого, но настойчивого. – Ни за что!»
Мысли ее приняли новое направление.
– Неважно, если эти женщины смешны, – сказала она после долгого раздумья. – Но чего-то они добиваются. Они добиваются того, что женщинам необходимо, – они не хотят покорности. Избирательные права – только начало, надо же с чего-нибудь начать. Если мы не начнем…
Анна-Вероника наконец приняла решение. Она вскочила с кровати, разгладила простыню, поправила смятую подушку, снова легла и почти мгновенно уснула.
Утро было хмурым и туманным, точно в середине ноября, а не в начале марта. Анна-Вероника проснулась позднее обычного и только через несколько минут вспомнила о принятом ночью решении. Она быстро встала и начала одеваться.
В Имперский колледж она не пошла. До десяти утра она безуспешно писала письма Рэмеджу и рвала их, не дописав. Потом ей это надоело, она надела жакет и вышла на скользкую мрачную улицу, на которой горели фонари. Она решительно повернула в южном направлении.
Оксфорд-стрит привела ее в Холборн, там она спросила, как пройти на Ченсери-Лейн, и с трудом отыскала номер 107-а, одно из тех многоэтажных зданий на восточной стороне улицы, в которых громоздятся друг над другом самые разнообразные конторы. Она прочла написанные красками на стене названия фирм, предприятий и фамилии людей и узнала, что Союз равноправия женщин занимает ряд смежных комнат на первом этаже. Анна-Вероника поднялась по лестнице и в нерешительности остановилась: перед ней было четыре двери; на каждой висела табличка из матового стекла, на которой аккуратными черными буквами было выведено: «Союз равноправия женщин». Она открыла одну из дверей и вошла в неприбранный зал с беспорядочно сдвинутыми стульями, словно ночью здесь происходило собрание. На стенах висели доски с пачками наколотых на них газетных вырезок, три или четыре афиши извещали о массовых митингах, на одном из которых она была вместе с мисс Минивер, и всякие объявления, написанные красными химическими чернилами; в углу были составлены знамена. Здесь никого не было, но в приоткрытую дверь Анна-Вероника увидела в комнате поменьше двух молоденьких девушек, сидевших за столом, заваленным бумагами, и что-то быстро писавших.
 
Она пересекла зал и, отворив дверь пошире, обнаружила работавший полным ходом отдел прессы женского движения.
– Я хотела бы справиться… – начала Анна-Вероника.
– Рядом! – оборвала ее молодая особа лет семнадцати-восемнадцати, в очках, нетерпеливо указав на соседнюю дверь.
В комнате рядом Анна-Вероника застала средних лет женщину с усталым, помятым лицом, в помятой шляпке – женщина сидела за конторкой и распечатывала письма – и мрачную неряшливую девушку лет двадцати восьми, деловито стучавшую на машинке. Усталая женщина вопросительно взглянула на Анну-Веронику.
– Я хотела бы узнать подробнее о женском движении, – сказала Анна-Вероника.
– Вы на нашей стороне? – спросила усталая женщина.
– Не знаю, пожалуй, да, – ответила Анна-Вероника. – Мне бы очень хотелось что-нибудь сделать для женщин. Но я хочу знать, что вы делаете.
Усталая женщина отозвалась не сразу.
– Вы явились сюда не затем, чтобы чинить нам всякие препятствия?
– Нет, – ответила Анна-Вероника. – Просто я хочу знать.
Усталая женщина зажмурила глаза, потом посмотрела на Анну-Веронику.
– А что вы умеете делать? – спросила она.
– Делать?
– Готовы ли вы работать для нас? Распространять листовки? Писать письма? Срывать собрания? Вербовать голоса перед выборами? Смело встречать опасности?
– Если я буду убеждена…
– Если мы вас убедим?
– Тогда мне хотелось бы сесть в тюрьму… если это возможно.
– А что хорошего в том, чтобы сесть в тюрьму?
– Меня это устроит.
– Ничего хорошего тут нет.
– Ну, это частность, – сказала Анна-Вероника.
– Чем же вы недовольны?
Усталая женщина спокойно смотрела на нее.
– Какие же у вас возражения? Чем же вы недовольны? – спросила она.
– Дело не в недовольстве. Я хочу знать, что вы делаете и каким образом ваша работа может действительно помочь женщинам.
– Мы боремся за гражданские права женщин, – сказала усталая женщина. – С нами обращались и обращаются так, словно мы ниже мужчин; мы добиваемся равноправия женщин.
– С этим я согласна, но…
Усталая женщина с недоумением подняла брови.
– А вам не кажется, что вопрос гораздо сложнее? – спросила Анна-Вероника.
– Если хотите, можете сегодня днем поговорить с мисс Китти Брет. Записать вас на прием?
Мисс Китти Брет была одной из самых видных руководительниц движения, и Анна-Вероника ухватилась за возможность повидаться с ней. Большую часть времени, оставшегося до встречи, она провела в ассирийском отделе Британского музея, читая и размышляя над брошюрой о феминистском движении, которую ее уговорила купить усталая женщина. В маленьком буфете она выпила чашку какао и съела булочку, потом прошла через верхние галереи, где были выставлены полинезийские идолы, костюмы для плясок и разные наивные и нескромные аксессуары полинезийской жизни, и поднялась в зал с мумиями. Здесь она присела и попыталась разобраться до конца в волновавших ее вопросах; но мысли ее перескакивали с одного на другое, и сосредоточиться было почему-то особенно трудно. Все, о чем бы она ни подумала, казалось удивительно туманным.
«Почему женщины должны быть в зависимости от мужчин? – спросила она себя, и этот вопрос потянул за собой целый ряд других. – Почему именно так, а не иначе? Почему человеческие существа живородящие? Почему люди три раза в день хотят есть? Почему при опасности теряют голову?»
Она долго простояла на одном месте, рассматривая сморщенное, сухое тело и лицо мумии из той эпохи, когда общественная жизнь еще только зарождалась. А ведь лицо у мумии очень спокойное, даже слегка самодовольное, пришло на ум Анне-Веронике. Кажется, мумия преуспевала, ни над чем не задумываясь, и принимала окружавший ее мир таким, каким он был, – тот мир, в котором детей приучали повиноваться старшим, а насилие над волей женщин никого не удивляло. Разве не поразительно, что эта вещь была живой, мыслила и страдала? Может быть, однажды она страстно желала другое живое существо. Может быть, кто-нибудь целовал этот лоб – лоб трупа, нежными пальцами гладил эти провалившиеся щеки, трепетными руками обнимал эту жилистую шею. Но все это было забыто. Это существо, казалось, думало: «В конце концов меня с величайшими почестями забальзамировали, выбирая самые стойкие, самые лучшие специи! Я принимала мир таким, каким он был. Такова жизнь! »