Записки обыкновенной говорящей лошади

Я тогда работала в ТАССе, в отделе контрпропаганды и дезинформации, засиживалась до поздней ночи, ибо обязана была сдать две статьи ежедневно. Но старалась улизнуть пораньше, не выполнив норму. В тот день я ушла около семи, захватив с собой несколько листов так называемого «белого ТАССа», дабы дописать дома начатую статью. «Белый ТАСС» представлял собой сотни страниц, перепечатанных на гектографе телетайпных сообщений агентств союзников и выдержек из радиоперехвата – застенографированных вражеских передач: немецких, финских, венгерских и т. п. Все это переводилось на русский и соединялось в один несброшюрованный выпуск. Само собой, на каждом листке красовался гриф «Секретно». За хранение этих страниц был также гарантирован расстрел…

Перед сном мы потрепались с Верочкой. Я, конечно, так и не села за статью. И мы мирно улеглись, предварительно поужинав лепешками, которые Верочка виртуозно пекла на буржуйке – железной печурке, стоявшей в комнате.

Посреди ночи нас разбудил сильный стук в дверь.

– Отворите! – приказал мужской голос.

…Автомат. «Белый ТАСС»…

Верочка выскочила из кровати и, взгромоздившись на стул, пыталась стащить со шкафа автомат.

Я, запихнув в печурку листы «белого ТАССа», дрожащими руками зажигала спички. «ТАСС» нещадно дымил и, как мне казалось, пах горелым мясом. Верочка с великим трудом волокла автомат…

Теперь несколько слов, чтобы описать дислокацию.

Комната, в которой мы жили, принадлежала не Верочке, а ее приятельнице Лиде, первой жене Александра Борисовича Чаковского, тогда просто «Саши». Он, как и Казакевич, прославился после войны. Только несколько иначе: достиг и почестей, и высоких постов, получил даже Героя Соцтруда, именуемого Гертрудой. Долгие годы был главным редактором «Литературной газеты». И не самым плохим. Но в ту пору Чаковский и его жена были на фронте, а комната пустовала. Комната в довольно спокойной коммуналке на Зубовском бульваре. К тому же квартиру топили, хотя трубы центрального отопления были чуть теплыми. Плюс Верина буржуйка! Райская обитель!

Обставлена была «обитель», если можно так выразиться, скромно. Кроме упомянутого платяного шкафа, в ней стояли еще стол, стулья, туалетный столик с зеркалом, довольно широкая кровать и узенький диванчик.

На супружеском ложе – кровати – спала Верочка под роскошным атласным одеялом апельсинового цвета (не хозяйским, а собственным). На узеньком диванчике я – как «подселенка».

Надо сказать, что и кровать, и диван были сильно продавлены. Продавленная кровать и железная печурка играют роль чеховского ружья, которое в первом акте висит на стене, а в четвертом должно выстрелить…

Во впадину кровати Вера запихнула автомат, а сама легла поверх него, укрывшись одеялом. И сделала мне знак рукой.

Накинув халатик, я отворила дверь – давно пора было. Манипуляции с автоматом и с «белым ТАССом» проходили под аккомпанемент все более громкого стука и угрожающих возгласов:

– Откройте! Не то взломаем!

Но вот дверь распахнулась. И в комнату ввалились четверо дюжих мужчин в штатском.

После паузы один из них понюхал воздух и спросил:

– Почему пахнет дымом?

– Печку топили, – сказала Вера с постели.

У меня душа ушла в пятки. Мне упорно казалось, что «белый ТАСС» только слегка обгорел и роковое слово «Секретно» уцелело.

Но никто к печке не подошел.

Тот, кто спрашивал, выдвинулся вперед и сказал:

– Известно ли вам, что на этой площади прописаны Лидия… (он назвал отчество и фамилию Лиды) и Александр Борисович Чаковский?

– Они на фронте, защищают родину, а не шастают по чужим квартирам ночью, – быстро сказала Верочка, бросив взгляд на здоровых молодцов явно призывного возраста.

– Вера! – закричала я с ужасом.

– Паспорта! – приказал предводитель.

Я вытащила паспорт и протянула его вместе с тассовским пропуском, дабы показать, что я не хухры-мухры, как изящно выражается нынешняя молодежь.

Вера царственным жестом указала на свою сумочку. Встать с автомата она не могла. Я подала ей сумочку и залюбовалась: в белоснежной кружевной ночной рубашечке, слегка спустив апельсиновое одеяло, она выглядела прелестно. Никакие невзгоды не способны были ее сломить.

– Московская прописка, – вполголоса сказал один из четырех, заглядывавший через плечо предводителя в наши паспорта.

Я еще ничего не поняла, но Вера страшно оживилась и слегка приподнялась. Это был не обыск, не арест. Нас хотели всего-навсего выбросить на улицу, а комнату забрать и продать за бешеные деньги. Этот вид мародерства процветал в военной Москве.

– На каком основании, – сказала Вера, еще приподнявшись на своем автомате, – на каком основании вы вообще врываетесь к нам в комнату? В комнату фронтовиков. Кто вы такие? И как вы смеете?.. Ночью…

– Вера! – взмолилась я. – Не слушайте ее. Она со сна, – обращаясь к ним, я говорила прямо-таки медовым голосом.

Да, они собирались уйти, но Верочка, великая актриса, войдя в роль, держала их…

Наконец, ночные гости ретировались.

И тогда, и много позже мы только разумом понимали, что были на волоске от смерти.

Ну а если бы кто-то из них потребовал, чтобы Вера встала? Ну а если бы предводитель, и впрямь удивившись дыму, подошел к печке?






* * *


Да, мы в ту ночь чудом избежали худшего. Но давайте поразмыслим: разве вся наша тогдашняя жизнь, жизнь при Сталине, не была соткана из таких чудес?





Без начала и без конца




Не знаю, как другие, но я не люблю вспоминать свои старые увлечения. Что было, то прошло. Иногда остаются обиды. Иногда угрызения совести.

Но вот об одной встрече я вспоминаю безо всяких угрызений совести и без малейшей обиды.

Встреча произошла в поезде, отходившем от Куйбышева (Самары) в 1941-м военном году. Мне почему-то кажется, что уезжала я из Куйбышева в разгар зимы. На самом деле это было, очевидно, в ноябре или даже в октябре. Но первая военная зима тянулась бесконечно – она была страшно суровая и холодная. Вообще мне иногда представляется, что все четыре года войны была зима.

В Куйбышев я приехала с родителями: их эвакуировали с частью ТАССа, в котором мама много лет проработала. Мать очень просила, чтобы я их сопровождала. Только сопровождала. Но мать хитрила, ей хотелось, чтобы я пробыла с ними в эвакуации все время. Я и впрямь застряла в Куйбышеве на несколько месяцев.

Чистая нелепица. Идет война, а я, молодая, здоровая женщина, сижу в тылу и жарю котлеты папе с мамой. Конечно, я могла устроиться на работу в тот же ТАСС, вернее в те его отделы, что разместились в куйбышевской газете «Волжская коммуна». Но и это казалось мне диким.

И вот я еду к мужу Борису в воинскую часть…

Теперь молодые девушки заводят себе бойфрендов. Мы сразу выходили замуж. И конечно, в большинстве случаев эти первые ранние браки распадались. То же случилось позднее и с нашим браком. Но до этого было еще далеко. А тогда я решила ехать. Хотя это была поездка почти в никуда.

Мужа война застала в армии – он отбывал срочную службу, и его, политработника, кончившего ИФЛИ, направили уже в первые дни войны в армейскую газету Орловского военного округа. Но Орел немцы взяли уже 3 сентября 1941 года. И никакого Орловского военного округа не существовало. Газету, судя по письмам мужа, перевели в Моршанск. Надолго ли? В довершение всего на вокзале мне сообщили, что из Куйбышева билеты продают только до Сызрани. Но меня ничто не могло смутить. Молодость всегда отчаянно храбрая. Никаких мыслей о том, как я попаду из Сызрани в Моршанск, у меня не возникало. Не думала я и о том, что, пока буду тащиться до Моршанска, газету могут передислоцировать невесть куда.

Итак, я села в поезд (родители даже не пошли меня провожать, считая мой отъезд безумием), и поезд тронулся. О военных поездах можно писать эпопеи. Впрочем, и до войны мы ездили чуть ли не в телячьих вагонах. Тот вагон, в котором я ехала из Куйбышева, еще не был теплушкой, то есть товарным вагоном, без окон и лавок и без уборной. Но он был набит до отказа, все места – сидячие, грязища страшная и страшная холодрыга. Шел поезд безо всякого расписания – останавливался нередко в чистом поле, но отойти было нельзя: в любую минуту состав мог снова двинуться. По дороге все время гнали эшелоны с солдатами и оружием. В нашем составе тоже было полно военных – они ездили не по билетам, а по «литерам». И у них были талоны на довольствие, то есть на еду. На любой станции они получали концентраты – пачки с готовой кашей, черный непропеченный хлеб, сахар и курево…

Не помню, на какой остановке в вагоне появился ОН. Звали ЕГО Петя. Был он меня старше лет на пять. Ладный такой парень, чина его военного, конечно, не знаю. Да и не интересовали меня чины. Оказалось, что он москвич и учился в МГУ на истфаке. До какого города он ехал, я при всем желании тоже не вспомню. Но на той станции ему следовало пересесть и ехать дальше. А конечный пункт назначения был… Иран.

Любовь у нас была с первого взгляда. Ничем не омраченная любовь. Не омраченная даже тем обстоятельством, что мы ни на секунду не могли остаться вдвоем в этом переполненном, прокуренном махоркой вагоне. Но любовь эту все видели и признавали. Она была вполне легитимная, эдакая принцесса в изгнании… Стоило нам протиснуться сквозь людскую толщу и преодолеть нагромождение чемоданов, узлов и сидоров, как нам уступали место. На лавке мы сидели, держась за руки, безмолвные от переполнявших нас чувств, с блуждающей улыбкой на губах. А в грохочущем холодном тамбуре целовались и говорили, говорили без конца. Так прошли несколько бессонных суток: спать было жалко, ведь скоро – разлука. Ужас неминуемой разлуки смущал не только нас, но и весь вагон. И все давали советы. Ему: «Дезертируй, на кой тебе Иран? Поезжайте вместе в часть, ну хоть к нам! Не расстреляют же!» Или: «Бери ее с собой в Иран. Не расстреляют же!» Эту идею он, помнится, сразу подхватил. «Знаешь, я прямо скажу ИМ – без нее в Иран не поеду. Делайте что хотите. Ну зачем тебе Моршанск? Какого черта?» И мне советовали: «Слушай, поезжай с ним. Какой парень! И так любит. Жить без тебя не может. Это ж надо!»

С течением времени – пассажиры, возможно, сменились – нас вообще стали считать мужем и женой. И все сокрушались, что война разлучит такую пару.

Вот так. А потом он сошел на какой-то станции весь в слезах. И я ревела, ревела, ревела. И, поревев досыта, приткнулась где-то и заснула счастливым молодым сном. И все начисто забыла.

Война кончилась, я вернулась в Москву. Он, если остался жив, очевидно, тоже. Ни мне, ни ему ничего не стоило найти друг друга. Фамилии друг друга мы знали. Но даже мысли такой у меня не мелькнуло. Зачем? Это прошло в ту самую минуту, когда мы расстались. А теперь, в глубокой старости, я вспомнила несколько дней безоблачного счастья. Любовь без начала и без конца. Без обязательств и гарантий, без измен и страданий. Без быта и даже без близости. Чистую любовь…

P. S. Рассказа Бунина «Солнечный удар» я тогда еще не прочла.





От… и до…




В семье его звали Дая, жена – Даня. Имя-отчество – Давид Моисеевич. Он был двоюродным братом мужа… Давид Гольдфарб.

Редко случается, что ты точно помнишь, когда именно с этим человеком познакомилась, и точно знаешь: все, конец, больше ты его не увидишь. С Даей у меня было именно так: отчетливо помню первую встречу с ним и последнюю тоже. Помню от… и до…

«От» было сразу после войны. Мы шли с мужем по сравнительно узкому Столешникову переулку. И вдруг я услышала громкий крик. Мужа кто-то звал. Мы остановились. На другой стороне улицы, в проеме ворот стоял молодой человек на костылях, с подвернутой штаниной. И кричал примерно следующее:

– Куда же ты пропал? Видишь, я без ноги. Безногий инвалид. Здесь живу. У своего тестя, черт бы его подрал. Еще тот гусь. Ну а ты как?

Муж что-то бормотал в ответ. Но улицу не переходил. Прохожие оглядывались. Инвалид мужа не слушал и не звал подойти ближе. Продолжал кричать свое:

– Во судьба отделала! Ногу оттяпали! Все на двух ногах, а я – на одной…

– Кто это? – с испугом спросила я.

– Двоюродный брат, сын маминой младшей сестры…

Первая встреча с Гольдфарбом запомнилась на всю жизнь не потому, что он был на костылях: в 1945–1946 годах такие, как Дая, инвалиды войны попадались в Москве часто, – а потому что он, не слушая, громко кричал на весь Столешников.

Потом я поняла, что это свойство его натуры. Он слышал преимущественно себя. Все, что ему говорили другие, большей частью пропускал мимо ушей.

С тех пор прошла целая эпоха. Мы не так уж редко виделись с Даей. Довольно долго жили в двух шагах друг от друга на улице Дмитрия Ульянова. Дая звал нас к себе на семейные торжества. Часто бывал у нас. Ему импонировал наш шумный дом, где всегда было много народа, самые разные люди: историки, поэты, международники. Даже разведчики.