Вернись ради меня

— Я имею в виду не это, — произношу я совсем тихо, прикрывая рукой телефон, — Бонни, я хочу разобраться, почему мы уехали с острова.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что это наши родители зарыли чертов труп? Вот в чем дело? Ты думаешь, что мы уехали, потому что они кого-то убили и закопали в саду?

— Конечно, нет, Бонни! Но… просто наш отъезд все изменил. И все разрушил.

— И тебе надо обязательно выяснить почему?

— А разве не надо?

На самом деле я понятия не имею, хочу я этого или нет. Двадцать пять лет я убеждала себя, что доверяю родителям, что жизнь на Эвергрине была именно такой, какой я ее всегда считала. Однако я знаю, что у родителей были свои тайны.

— Нет. Мне не надо, — цедит Бонни сквозь зубы. — Мне не понять, какое это имеет значение. Беда в том, что вы, психологи, считаете, что нужно хорошо покопаться в прошлом, чтобы изменить будущее. Хотя на самом деле исправить ничего нельзя. Но ты можешь продолжать в том же духе.

Я вздыхаю и даже не пытаюсь возражать.

— Я узнала, что Джилл умерла.

— Что-о? — кричит Бонни. — Что случилось?

Я рассказываю ей то немногое, что мне известно.

— Это ужасно!

— Мама знала об этом, Энни ей рассказала. Почему она скрыла это от меня?

— Меня это не удивляет — мама не все нам рассказывала. Помнишь кролика, которого ты нашла, когда тебе было восемь лет? Ты так просила его оставить! Дэнни обещал сделать для него вольер.

— Помню. Кролик убежал.

— Нет. Отец сказал, что кролик опасно болен, и мама велела ему избавиться от зверька. Больше мы кролика не видели.

Я вспоминаю, как мама, сидя передо мной на корточках, смотрела мне прямо в глаза и убеждала, что дикие кролики любят жить на свободе. Я отрицательно качаю головой:

— Это не одно и то же. Детей иногда обманывают, чтобы они не расстраивались.

— Я имела в виду, что мать, когда хотела, могла о многом умалчивать.

— Но речь не о кролике, а о смерти моей лучшей подруги!

— Я согласна с тобой, — соглашается Бонни. — Конечно, она должна была тебе сказать.

— Это так несправедливо, — я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. — Я не виделась с ней четверть века, а ощущение, будто я только что потеряла близкого человека.

— Джилл была тебе хорошей подругой.

— Она была лучшей, — говорю я. От слез щиплет глаза, и я быстро провожу по ним ладонью. — Говорят, у нее была сердечная недостаточность, но это кажется мне странным.

— Почему?

— Разве в таком возрасте может внезапно развиться сердечная недостаточность?

— Конечно, может! Это может произойти в любом возрасте.

— Понимаешь, Руфь так странно себя вела, словно за всем этим кроется нечто большее. И реакция на мои слова о маминой смерти была странной. Ведь они с ней всегда ладили, правда?

— Насколько я помню, да. А что?

— Мне показалось, что Руфь рассердилась, когда я упомянула о матери. А Боб Тейлор заявил, что нашей семье нечего делать на острове.

— Он прав, — помолчав, говорит сестра.

Я закатываю глаза — Бонни не переубедить. Мы обе замолкаем, но когда она снова начинает говорить, мое внимание переключается на нового посетителя: его черная вязаная шапка надвинута на самые брови, подбородок покрыт щетиной. Когда он стягивает шапку, я узнаю в нем человека, который говорил вчера с Эммой. Мужчина оглядывается по сторонам и направляется к стойке, однако, заметив меня, останавливается как вкопанный.

— Стелла! — Бонни орет мне в ухо. — Ты меня слушаешь?

— Слушаю, — отзываюсь я. Его темные глаза прожигают меня насквозь; он делает резкий разворот к выходу и идет прямо к двери. — Слушай, Бонни, мне пора, я перезвоню тебе позже.

Я нажимаю отбой, несмотря на протестующий возглас сестры.

— Мэг, кто это был?

— Где? — Мэг поднимает глаза, но посетителя, конечно, уже нет.


— Только что заходил в кафе. Плохо выбритый, с очень темными глазами. Кажется мне очень знакомым.

И он явно меня знает. Во всяком случае, узнал, когда Эмма вчера указала ему на меня.

Мэг морщит носик.

— Может, Грэм? — равнодушно говорит она. — По описанию похоже на Грэма Карлтона. Живет в бухте, женат на…

— Сьюзен Карлтон, — продолжаю я. — Лучшей подруге моей мамы. Ну конечно!

— А чем он вас заинтересовал? — интересуется Мэг, брезгливо подняв верхнюю губу на слове «он».

— Ничем, — говорю я, глядя в окно, чтобы убедиться, что мужчина ушел. — В свое время они тоже собирались уехать с острова…

Я вспоминаю, как расстроилась мама, узнав об этом. Как она плакала, когда агент по недвижимости приводил людей осматривать дом ее лучшей подруги.

— Наверно, они передумали.



Я уже выхожу из кафе, когда на дороге передо мной вдруг появляется Фрея Литтл, словно возникая из воздуха.

— Привет, — машет она мне с напряженным, без улыбки лицом. Энергия, бурлившая в ней накануне, словно иссякла. — Куда направляетесь?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Наверно, пока вернусь ненадолго в свою комнату.

Признаться, я совсем не знаю, чем заняться, и если бы сегодня был еще один паром, то не исключено, что я могла бы поддаться искушению вернуться домой. Жутковатый, будто вмиг опустевший остров, где мне никто не рад, — я совсем не таким представляла свое возвращение на Эвергрин.

— Я пойду с вами, — заявляет Фрея и добавляет, кивая в сторону моего старого дома: — Туда мы не пойдем, с меня пока достаточно.

— Я не разговаривала с людьми, которых вы называли, — сообщаю я. — Мне нечего вам сказать.

— Все в порядке, — отзывается она, к моему удивлению. По дороге она старательно ведет непринужденную беседу, избегая касаться страшной находки в саду. Когда мы доходим до дома Рэйчел, я уже знаю о Фрее больше, чем мне бы хотелось. У крыльца она останавливается, чтобы посмотреть мне прямо в лицо, и я понимаю: светскими разговорами она пыталась усыпить мою настороженность.

— В чем дело? — с тревогой спрашиваю я.

Фрея медлит с ответом, подкидывая камушек носком ботинка. Потом, подняв взгляд, она произносит:

— Вы, кажется, хотели знать, когда полиция выступит с официальным заявлением. О том, кому принадлежат найденные останки.

По моей спине пробегает дрожь.

— О Боже, — вырывается у меня, — вы говорите мне об этом, потому что это кто-то из моих знакомых?

Фрея кивает. Ее взгляд странно мечется — она смотрит мне то в один глаз, то в другой.

— Кто это? — тороплю я.

— Это Айона, — отвечает она наконец. — Айона Бирнс.





Остров Эвергрин

23 июля 1993 года




Мария носилась с мыслью, что лучше бы Айоне какое-то время не приходить к ним на ужин, особенно после того, что произошло на пляже. Им необходимо было остаться впятером, своей семьей, отгородившись от всего внешнего, как всегда, когда что-нибудь случалось.

Собираться за обеденным столом всегда было семейным мероприятием, но в то лето Мария открыла двери Айоне. В ее семье появился лишний человек, и Мария поняла, что настало время это прекратить.

Однако в тот день она поступила вопреки своей интуиции, увидев утром лицо Бонни при появлении Айоны. Дочь просияла, когда подруга утащила ее в сад поговорить.

И вместо того чтобы прислушаться к собственному чутью, Мария неосторожно позволила себе увлечься радостью дочери и, несколько позже, когда Бонни влетела в кухню с сообщением, что Айона придет на ужин, — сдалась.

Пропустишь признаки приближающейся беды — жди новой, однако Мария продолжала отмахиваться от тревожных предчувствий. Да и могла ли она предугадать масштабы катастрофы?

Конечно, могла.