Тайная жизнь пчел

Вся общественная структура медоносных пчел зависит от коммуникации — врожденной способности посылать и получать сообщения, кодировать и декодировать информацию.

«Медоносная пчела»



Двадцать восьмое июня было днем для книги рекордов. Я вспоминаю этот день, и мне приходят на ум люди, прыгающие в бочках с Ниагарского водопада. С тех пор, как я впервые об этом услышала, я пыталась представить себе, как они, скорчившись, сидят там внутри и поначалу плывут спокойно, как резиновый утенок в ванне, когда вдруг поток становится бурным и бочка начинает метаться, а рев вдалеке все нарастает. Я знала, что там, в бочке, они в этот момент говорят: Черт возьми, о чем только мы думали?

К восьми утра температура поднялась до 94-х градусов, с амбициозными планами достигнуть к полудню 103-х. Я проснулась оттого, что Августа трясла меня за плечо, говоря, что грядет страшная жара, вставай, нужно ехать поить пчел.

С нечесаными волосами, я забралась в «медовый возок», а Мая протягивала мне через окно намазанный маслом тост и апельсиновый сок, тогда как Розалин совала термосы с водой — при этом обе они фактически бежали рядом с грузовиком, пока Августа выруливала на подъездную дорожку. У меня было ощущение, что мы — служба Красного Креста, сорвавшаяся по тревоге, чтобы ехать спасать пчелиное королевство.

В кузове грузовика стояли уже готовые галлоны с сахарной водой.

— Когда зашкаливает за сотню, — сказала Августа, — цветы высыхают и пчелам тогда нечего есть. Они остаются в ульях и охлаждают себя. Но иногда они просто зажариваются.

Я чувствовала, что мы и сами можем изжариться заживо. Нельзя было дотронуться до ручки двери без риска получить ожог третьей степени. Пот стекал у меня между грудей и впитывался в трусики. Августа включила радио, чтобы узнать прогноз, но мы узнали только, что «Рейнджер-7», наконец приземлился на поверхность Луны в месте под названием Море Облаков, что полиция ищет тела троих правозащитников из Миссисипи, и еще мы узнали о кошмарных событиях, произошедших в заливе Тонкина. Новости закончились рассказом о том, что происходит «ближе к дому»: как черные из Тибурона, Флоренции и Оранжбурга двигаются в сторону Колумбии маршем протеста, требуя от губернатора провести в жизнь Акт о гражданских правах.

Августа выключила радио. Хватит. Нельзя быть в ответе за весь мир.

— Я уже напоила пчел в ульях возле дома, — сказала она. — Зак занимается ульями на востоке округа. Так что нам с тобой остается западная часть.

Спасение пчел заняло у нас все утро. Заезжая в самые отдаленные места в лесу, туда, где практически не было дорог, мы обнаруживали там скопления ульев, похожие на маленькие заброшенные города. Мы поднимали крышки и наполняли кормушки сладкой водой. Ранее мы набили свои карманы сахарным песком, и теперь, в качестве бонуса, сыпали его в ульи.

Я умудрилась дать себя ужалить в запястье, когда закрывала улей крышкой. Августа вытащила у меня жало.

— Я посылала им любовь, — сказала я, чувствуя, что меня предали.

Августа сказала:

— От жары пчелы звереют, и неважно, сколько любви ты им посылаешь. — Она вытащила из кармана маленький пузырек с оливковым маслом, смешанным с пчелиной пыльцой, и помазала мне кожу — ее патентованное средство. До сих пор я надеялась, что мне не придется испытывать его на себе.

— Считай, что ты прошла инициацию, — сказала она. — Кого не кусали, тот не сможет стать настоящим пчеловодом.

Настоящим пчеловодом. От этих слов у меня перехватило дыхание, и в тот же миг земля на опушке леса неподалеку взорвалась стаей черных птиц, поднявшихся в воздух и заполонивших собой все небо. Я сказала себе: Чудеса не прекращаются. Я добавлю это к списку моих профессий. Писатель, учительница английского и пчеловод.

— Думаете, я когда-нибудь смогу стать пчеловодом? — спросила я.

Августа сказала:

— Не ты ли говорила мне на прошлой неделе, что одной из твоих любимых вещей стали пчелы и мед? А если это так, то ты будешь замечательным пчеловодом. По большому счету, ты можешь делать что-либо и не слишком хорошо, но если ты это любишь, то этого будет достаточно.

Боль от укуса распространилась до самого локтя, заставив меня подивиться, сколь суровое наказание может навлечь такое мелкое существо. И я с гордостью должна сказать, что не жаловалась. Я просто вновь углубилась в процесс спасения пчел.

Залив воду во все ульи Тибурона и насыпав в них столько сахара, что человеку бы хватило, чтобы поправиться фунтов на пятьдесят, мы отправились домой — разгоряченные, голодные и утопающие в собственном поту.





* * *


Подъехав к дому, мы обнаружили Маю и Розалин попивающих сладкий чай на задней веранде. Мая сказала, что оставила нам обед в холодильнике: сэндвичи со свиными отбивными и салат из шинкованной капусты. Пока мы ели, Июна в своей комнате наверху играла на виолончели — так печально, словно бы кто-то умер.

Мы съели все до крошки, не произнеся ни слова, и отодвинулись от стола. Мы размышляли, как заставить свои измученные тела подняться на ноги, когда услышали визг и смех, вроде того, какой можно услышать на школьной переменке. Мы с Августой переползли на веранду, чтобы посмотреть что происходит. И мы увидели Маю и Розалин, резвящихся со шлангом от дождевальной установки, босых и при полном наряде. Они попросту безумствовали.

Платье Розалин промокло насквозь и прилипло к телу, а Мая наполняла водой свой подол и подкидывала его, обдавая себе лицо. Солнечные лучи, путаясь в волосах, поджигали ее косички.

— Жизнь бьет ключом, — сказала Августа. Когда мы вышли наружу, Розалин схватила шланг и направила на нас.

— Только подойдите — будете мокрыми насквозь, — сказала она и — уф-ф-ф! — в грудь нам ударила ледяная струя.

Розалин повернула шланг и наполнила подол Маи.

— Только подойдите — будете мокрыми насквозь, — сказала Мая, передразнивая Розалин, и погналась за нами, окатив наши спины водой из юбки.

И должна вам сказать, что мы не слишком-то протестовали. Кончилось тем, что мы просто встали, позволив двум обезумевшим черным женщинам лить на нас воду.

Все четверо превратились в русалок, танцующих вокруг живительного фонтана, как, наверное, индейцы танцевали вокруг пылающего костра. Белки и каролинские крапивницы подходили так близко, насколько им хватало смелости, и пили из лужиц, а стебельки желтой травы распрямлялись и становились зелеными.

Тут хлопнула дверь веранды, и мы увидели Июну во всей своей злой красе. Должно быть, я была опьянена всей этой водой, воздухом и танцем, поскольку подняла шланг и сказала:

— Только подойдите — будете мокрыми насквозь.


И я окатила ее.

— Тысяча адских чертей! — заорала она. Я уже поняла, что зарвалась, но не могла остановиться. Я видела себя пожарником, а Июна была геенной огненной.

Она вырвала шланг из моих рук и направила на меня. Вода попала мне в нос и обожгла изнутри. Я схватилась за шланг, и каждая из нас принялась тянуть его на себя, а струя металась между нами. Мы упали на колени, не прекращая борьбу. Между нами бил гейзер, а глаза Июны глядели на меня совсем рядом, поблескивая бисеринками влаги на ресницах. Было слышно, как Мая принялась напевать «О, Сюзанна!». Я засмеялась, давая ей знать, что все в порядке, но не отпустила шланг. Я не собиралась уступать Июне Боутрайт.

Розалин сказала:

— Я слышала, что, если направить на двух сцепившихся собак струю воды, они расцепятся, но, похоже, это не всегда срабатывает.

Августа засмеялась, и я увидела, как смягчились глаза Июны, как она пытается не рассмеяться. Казалось, я читала ее мысли: Я борюсь за садовый шланг с четырнадцатилетней девчонкой. С ума сойти можно!

Она отпустила шланг и повалилась на траву, подергиваясь от смеха. Я, тоже смеясь, упала рядом с ней. Мы были не в силах остановиться. Я не могла бы сказать наверняка, из-за чего именно смеется каждая из нас, — я просто была рада, что мы делаем это вместе.

Когда мы поднялись, Июна сказала: — Боже, у меня кружится голова — я чувствую себя так, словно кто-то вынул пробки из моих ног и во мне ничего не осталось.

Розалин, Мая и Августа вернулись к своим русалочьим забавам. Я посмотрела, на то место, где мы только что лежали рядом, на мокрую примятую траву, сохранившую контур наших тел. Я ступила туда, осторожно, как только могла, и Июна, увидев это, ступила туда вслед за мной. И тут, к моему изумлению, она меня обняла. Июна Боутрайт меня обнимала.





* * *


В Южной Каролине, если температура зашкаливает за 104 градуса, вы должны лежать в постели. Это, практически, закон. Некоторым может показаться, что это просто от лени, но на самом деле, когда мы лежим, прячась от жары, то даем своему уму возможность побродить в поисках новых идей, спросить себя об истинных жизненных целях, и, в общем, позволить тому, что нужно, в нас проникнуть. В нашем классе был мальчик, у которого в голову была вживлена металлическая пластина. Он всегда жаловался, что ответы на вопросы не могут попасть в его мозг. А учитель на это говорил: «Найди там щелочку».

В определенном смысле мальчик был прав. У каждого человека в голове есть железная пластина, но если время от времени ложиться и лежать спокойно, насколько только возможно, пластина отодвинется, как дверь лифта, открывая проход, впуская внутрь все тайные мысли, которые терпеливо стояли рядом и ждали своего часа. Настоящие беды происходят в этом мире тогда, когда эти потайные двери остаются закрытыми слишком долго. Но это лишь мое мнение.

Августа, Июна и Розалин, выключив свет, лежали под вентиляторами в своих комнатах в розовом доме. Я распласталась на кровати в медовом домике, сказав себе, что могу думать о чем угодно, кроме моей мамы, — то есть мой лифт, как это часто бывало, не хотел впускать никого, кроме нее.

Я видела, как мир распускается вокруг меня, — по ниточке, словно вязаный шарф. Я видела обтрепанные края мира снов. Дерни за нужную нитку — и окажешься заваленной его обрывками. С тех пор, как я поговорила с Т. Рэем, мне так хотелось рассказать об этом Розалин. Сказать ей: Если ты думала о том, не заставил ли Т. Рэя мой побег заглянуть в свое сердце или измениться, — не трать больше времени. Но я не могла ей признаться, что мне это настолько небезразлично, что я даже решилась ему позвонить.

Я лежала на кровати без сил и глядела в слепящий квадрат окна. Как трудно держать мысли под контролем! Впусти меня, говорила мне мама. Впусти меня в лифт.

Ну, ладно. Я вытащила свою сумку и принялась рассматривать мамину фотографию. Я думала о том, каково мне было у нее внутри — мясная закорючка, плавающая в темноте, безмолвие, которым обменивались мы с мамой.

Я все еще хотела ее, но это чувство уже не было столь лютым и неистовым. Натянув ее перчатки, я вдруг заметила, как плотно они сидят. К шестнадцати годам они уже будут для меня вроде детских. Я стану Алисой в Стране Чудес, после того как она съела пирожок и выросла вдвое. Мои ладони разорвут перчатки по швам, и я никогда уже не смогу их надеть.

Я стянула перчатки со своих вспотевших рук и ощутила волну нервной дрожи — застаревшее, зазубренное чувство вины, ожерелье из лжи, которое я не в силах была снять, страх быть изгнанной из розового дома.

Нет, выдохнула я. Слову было нелегко пробиться к моему горлу. Испуганный шепот. Нет, я не стану об этом думать. Я не буду этого чувствовать. Я не позволю этому разрушить то, что у меня есть. Нет.

Я решила, что спасаться от жары лежа было дурацкой затеей. Сдавшись, я направилась в розовый дом, чтобы выпить там чего-нибудь холодного. Если мне когда-нибудь удастся попасть в рай, после всего, что я сделала, хорошо бы получить хотя бы несколько минут аудиенции с Богом. Я бы сказала ему: Послушай, я знаю, что ты создал мир из самых лучших намерений, но почему ты позволил ему от тебя ускользнуть? Почему ты не смог остаться верен изначальной идее рая? Человеческая жизнь просто отвратительна.

Когда я вошла на кухню, Мая сидела на полу, вытянув ноги, и держала на коленях коробку с крекерами. Все было в порядке — мы с Маей единственные, кто и пяти минут не мог спокойно пролежать на кровати.

— Я видела таракана, — сказала она, беря мешочек с пастилой, который я прежде не заметила. Она вытянула одну пастилку и стала отщипывать от нее кусочки. Безумная Мая.

Я открыла холодильник и стояла там, глядя на его содержимое, словно бы ждала, что бутылка виноградного сока сама прыгнет ко мне в руку со словами: На-ка, выпей меня. Похоже, до меня не дошло, чем занимается Мая. Порой значительные вещи доходят до вас мучительно медленно. Скажем, вы ломаете ногу и не чувствуете этого, пока не проходите целый квартал.

Я почти что прикончила целый стакан сока, прежде чем взглянула на миниатюрную магистраль из крекерных крошек и кусочков пастилы, которую Мая сооружала на полу. Она начиналась у раковины и вела к двери — плотная дорожка из золотистых крошек и липких белых кусочков.

— По этой дорожке тараканы выйдут за дверь, — сказала Мая. — Это действует безотказно.

Не знаю, как долго я смотрела на эту дорожку, на лицо Маи, повернутое ко мне в ожидании, что я что-нибудь скажу. Я не знала, что говорить. Комната наполнилась монотонным жужжанием холодильника. Внутри появилось странное вязкое ощущение. Воспоминание. Я стояла, позволяя ему прийти. Твоя мать была просто психом, когда дело касалось насекомых, сказал Т. Рэй. Она делала дорожки из крекерных крошек и пастилы, чтобы выманивать тараканов наружу.

Я вновь посмотрела на Маю. Моя мама не могла ведь научиться этому тараканьему фокусу от Маи, подумала я. Или могла?

С тех пор, как я первый раз вошла в розовый дом, какая-то часть меня не прекращала верить, что моя мама здесь бывала. Но я верила не настолько, чтобы даже мечтать об этом или хотя бы блуждать по лабиринтам надежды. Но сейчас, когда реальная возможность этого, казалось, была прямо передо мной, это выглядело совершенно невероятным — попросту безумным. Этого не могло быть, снова подумала я.

Я села за стол. Послеполуденные тени блуждали по комнате. Они были персиковых тонов, обрисовывались и вновь растворялись, и кухня тонула в совершеннейшем безмолвии. Даже гул холодильника прекратился. Мая вернулась к своему занятию. Обо мне она, похоже, попросту забыла.

Моя мама могла научиться этому из книги, а может, и от своей мамы. Откуда мне знать — может, повсюду, во всех домах, используют этот самый способ. Я встала и подошла к Мае. У меня дрожали поджилки. Я положила руку ей на плечо. Ладно, подумала я. Поехали. Я сказала:

— Мая, вы были знакомы с Деборой? Деборой Фонтанель? Белой женщиной из Виргинии? Это могло быть очень давно.

В Мае не было ни грамма хитрости, и можно было на нее положиться в том, что она не станет долго обдумывать ответ. Она не взглянула вверх, не замялась ни на секунду. Она просто сказала:

— О да, Дебора Фонтанель. Она жила там, в медовом домике. Она была такой милой.

Вот так. Вот и все.

Я почувствовала головокружение. Чтобы не упасть, мне пришлось схватиться за стену. Внизу, на полу, дорожка из крошек и пастилы казалась наполовину живой.