Свет Черной Звезды

— Ну я же выжил, — с едва тронувшей его губы улыбкой, произнес Араэден.

— Что-то мне подсказывает, что все те, кто возлежат между первой и третьей стенами, думали так же, — съязвила я.

И протянув ладонь, прикоснулась к его щеке — кесарь был ледяным на ощупь. Ледяным настолько, словно жизни в нем не осталось вовсе.

— Между первой и второй, — устало сказал император, и обессилено откинув голову назад, посмотрел на меня с едва читающейся насмешкой.

— И над чем потешаемся? – несколько враждебно поинтересовалась я.

— Ты очень плохая дочь, — обозначил свою абсолютную осведомленность кесарь. И добавил неожиданно жестко: — Зачем ты пришла, Кат?

Разведя руками, полувопросительно ответила:

— Потому что я очень плохая дочь?

Укоризненный взгляд и неожиданно откровенное:

— Я не уверен, что смогу покинуть эту башню, нежная моя.

И мое сердце сжалось так, что стало больно даже дышать. Вглядываясь в столь знакомые черты нечеловечески злого лица, я искала в себе силы сказать хоть что-то, и не находила ни сил, ни слов. Разве что вопросов было изрядно.

— Потому что ты вытащил меня? — спросила, срывающимся голосом.

Он не ответил, устало, так неизмеримо устало глядя на меня.

Со смертельной усталостью во взгляде.

— Нет, — прошептала, чувствуя, как с ресниц срываются слезы, — пожалуйста, нет.

Кесарь приоткрыл губы, собираясь было что-то сказать, но промолчал. А я смотрела на него, чувствуя, как задыхаюсь от слез, но все что смогла сказать, было дурацкое:

— Ты же оставишь меня матерью одиночкой?

Он улыбнулся, и хрипло ответил:

— Ты будешь прекрасной мамой, нежная моя.

Я запрокинула голову, пытаясь удержать слезы, хоть как-то удержать слезы и не скатиться в банальную истерику, которая как ничто идеально соответствовала бы моменту.

А на потолке тоже была надпись: «Мир принадлежит мне!».

— Кстати, о неувязочке, — вытерев слезы, вспомнила я, — по факту этот мир так и не стал твоим, он принадлежит мне.

И я с вызовом посмотрела на супруга. Вызов, который кесарь не принял, он улыбнулся и тихо ответил:

— Я знал, что ты полюбишь его.

И оказался прав. Как всегда. Во всем. По любому поводу…

— Увы — нет, — кесарь грустно улыбнулся мне, — я всегда проигрывал битвы за женщин. Что бы не предпринимал, как бы не старался… итог извечно оказывался печален.

Я молчала, пристально глядя на него, и искренне надеясь, что кесарь продолжит. Хотя бы говорить со мной. Но он замолчал, все с той же грустной полуулыбкой глядя на меня.

— Замечание про женщин, — я постаралась придать своему голосу больше язвительности, даже понимая, что император читает все мои мысли и уловку заметит, — насколько мне известно, их вниманием и стремлением быть с вами пользовались вы, мой кесарь.

Он усмехнулся, откинув голову, и тихо ответил:

— Нет, Кари, битву за каждую из значимых для меня женщин я проиграл. Сначала мать… Я бросил вызов тому, кто номинально считался моим отцом, когда мне было чуть больше восьми, и мне казалось — я победил. Убивая его и глядя как в его глазах гаснет искра жизни, я был уверен, что победил… Но император оказался коварнее, чем я когда-либо мог предположить, и когда я освободил мать, она была уже беременна. Ему оказалось до крайности легко манипулировать ею — он пообещал, что если она понесет, он позволит ей увидеть меня, ребенка, которого у нее отняли сразу после рождения.

В воздухе осталось недосказанным «отняли и заперли здесь, в башне».

— Это уже мелочи, — улыбнулся кесарь, — я выжил.

Хорошая формулировка… очень хорошая, только все равно больно так, что нет возможности сделать вдох.

— Затем Элиэ, — улыбка Араэдена приобрела слегка мечтательный оттенок. — Забавно, — продолжил он, — я полюбил в ней то, что осознал не сразу. Она была живой. Она любила жизнь. Она готова была сражаться за себя, свою семью, своего возлюбленного — мне оставалось лишь восхищаться.

— Восхищаться до такой степени, что вы позволили ей убить себя? — возмущенно спросила я.

Он тихо усмехнулся, посмотрел на меня, и произнес:

— Нежная моя, оглянись. Здесь я рос. Здесь меня убивали много, много, неизмеримо много раз. Делай выводы.

Я оглянулась.


Поняла.

Посмотрела на кесаря и тихо спросила:

— Вы знали, что они не смогут вас убить?

Он улыбнулся. Загадочно-уверенная улыбка на бледных губах и безумная тоска во взгляде.

— Это не тоска, это усталость, — едва слышно ответил Араэден.

Вновь криво улыбнулся, и произнес:

— Уже в тот момент я был проклят чтением мыслей, нежная моя. А это проклятье. Страшное, жестокое, неизменное. Для нее моя смерть была символом того, что она получит право на жизнь, на любовь, на свободу. Она так верила… а мне хотелось верить, что до нее дойдет простая истина — нельзя обрести счастье убивая. Силу, империю, власть… но не счастье. Я был слишком молод, Кари, я считал, что Элиэ во многом похожа на мою мать, как минимум в вопросах благородства.

Сидя перед ним на коленях, я потрясенно переспросила:

— И вы трое суток «надеялись»?!

Кесарь опустил взгляд, усмехнулся и все так же тихо произнес:

— Даже когда умерла надежда, я не смог убить ее.

Я сидела оглушенная этим признанием, в полном потрясении взирая на кесаря. Я не могла этого понять, просто не могла. Его убивали трое суток, так мучительно и жестоко, как умеют только темные, но, несмотря на всю адскую боль и безумные пытки, он не сопротивлялся? Почему?!

Посмотрев мне в глаза, кесарь усмехнулся и пояснил:

— Потому что Араэн поставил ее удерживать контур. Малейшее мое применение силы — и она погибла бы.

Судорожно вздохнув, уточнила:

— Он знал?

— Он да, — подтвердил кесарь. Усмехнулся и добавил: — Она и Элионей нет.

И на меня обрушилось все понимание той дичайшей ситуации.

— Это так… по-темному, — прошептала я, вспомнив с каким спокойствием и даже улыбкой, Арахандар Властитель Ночи подвергал жуткой смерти своих сыновей.

Араэден лишь улыбнулся. Я же, придвинувшись ближе, на всякий случай исследовала руками его спину, а то мало ли…

— Там нет никаких кинжалов, нежная моя, — прошипел кесарь.

— Да кто вас знает! — воскликнула я, отстранившись и снова сев перед ним, — с вашей то склонностью к мазохизму, я уже ни в чем не уверена.

Он улыбнулся. Самая теплая из всех улыбок императора, которую мне доводилось видеть.

— Что было дальше? — придвинувшись чуть ближе и взяв его за руку, практически шепотом спросила я.

Легкая усмешка, без тени веселья, и откровенно мрачное:

— Менее всего я ожидал, что им удастся вышвырнуть меня из этого мира. Ты поймешь, нежная моя, ты знаешь, что такое ответственность… Я нес ее за слишком многих. Я был единственным щитом между Тэнетром и Эрадарасом, я был единственным, что защищало малые народы, от поголовного истребления, я был единственной защитой для моей матери. Оказаться живым в Рассветном мире, осознавая, что их всех убьют… было тяжело.

— Вы не были живым, — вспомнила я, — вы были практически трупом.

— Без разницы, — ответил кесарь, — никакая физическая боль не могла затмить тревогу, пожиравшую меня сильнее с каждым днем. Я заигрался в любовь и благородство, я заигрался… а расплату понесли они.

Я лишь сидела, держа его ладонь, и понимая, насколько Араэден прав. Есть те, кто может позволить себе любить без оглядки, а есть те, на ком ответственность за многих, и у нас нет права на ошибку и чувства, потому что за наши чувства и ошибки кровью платят другие.

— Ты понимаешь, — улыбнулся император. — Ты всегда это понимала, нежная моя.

Я промолчала, с болью глядя на него, и спросила:

— А после вы потеряли Дарику?

Знала эту историю, практически полностью, и все же… хотела услышать от него.

Араэден посмотрел на меня и тихо ответил:

— Их обеих.

В моем взгляде отчетливо промелькнуло непонимание — Мейлина, насколько я помню, была вполне себе жива и здорова, даже в убийстве Динара радостно участвовала.

— Не особо радостно, — резонно возразил кесарь. Вздохнул, складывалось ощущение, что говорить ему все сложнее, и пояснил: — Я был слишком не осмотрителен. В поисках способа возвращения домой, я заходил все дальше и дальше, оставляя Дарику и ее дочь на все больший срок. Это было ошибкой. Мне следовало взять их с собой, пусть путешествие уже не было легким для Дарики, но следовало, я знал, что человеческая стая уже давно лишь стая – для активации агрессии им не хватало лишь искры… Я знал это, но я не думал, что ТаЭрхадан столь быстро захватит власть. Я просчитался. Моя вина.