Сулажин

Мне оставалось только самому поменять пароль. Лана дала хороший совет: заморозить вклад до Лешкиного 18-летия. Во-первых, чтоб жена не растратила, а во-вторых, за это время миллион превратится в два. «Начиная с восемнадцати пусть банк выплачивает ему только проценты, чтоб хватило на учебу, а доступ ко всей сумме пускай будет в тридцать лет, когда у парня уже кое-какие мозги появляются», — посоветовала Лана. Я, честно говоря, растрогался. Правда, ненадолго.

— Деньги переведены на мой счет. Не боишься, что я тебя кину? — сказал я. От всех этих событий накатило какое-то шальное, легкомысленное настроение. Захотелось пошутить.

— Нет, не боюсь, — так же легко ответила Лана. — У нас ведь есть залог — твой сын. В случае чего — сам понимаешь… Ты глазами не сверкай. Я-то тут при чем? Кинешь ведь ты не меня — клиента. Он и обидится.

После этого вся моя веселость улетучилась. Инструкции касательно дела я выслушал молча. Лана заставила повторить, кажется, засомневавшись, всё ли я запомнил. Я повторил слово в слово. С памятью у меня проблем не было.

Когда мой «ангел смерти» ушел, ужасно захотелось позвонить Льву Львовичу. Просто чтобы рассказать, как оно всё поворачивается. Пусть хоть один человек на белом свете (Лана не в счет) знает, на что я иду ради сына.



Выберите один из вариантов продолжения





Минут пять я колебался, звонить или нет. Даже «вызов» нажал, но тут же дал отбой. Не поможет мне теперь Лев Львович. Отныне я сам по себе.

Перейдите к главе 4(1)





Нет, рассказывать о том, что я собираюсь замочить большого бандюгана, конечно, было нельзя. Зачем делать Льва Львовича соучастником убийства? И вообще, мало ли кто может подслушать. А вот спросить о том, что меня беспокоит, пожалуй, стоило.

Перейдите к главе 4(2)





Глава 3(2)





— Секс как повод для знакомства? Ну окей, мадам. Позвольте представиться. Николай Зайцев. Старший оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом Следственного управления.

— Ты — полицейский? Сыщик?

В темноте стремительно качнулась серая тень. Лана села на пол, обхватила себя за плечи.





— Нет, правда?!

— Ну да. Мент, следак. Теперь уже бывший. Ушел на больничный. С концами.

— Как странно, — сказала она. — Как странно… Это очень странно…

— Чего странно-то?

Она всхлипнула. Замотала головой — словно отгоняла какую-то мысль.

— Это не сон. Это всё на самом деле, — сказала Лана, и я понял — это она проверяла, не мерещится ли ей наш разговор.

— Я так много разговариваю сама с собой, что иногда у меня бывают глюки. — Она опустилась на четвереньки, протянула руку и дотронулась до моего подбородка. Потом до плеча. Коротко, нервно рассмеялась. — Ты точно не глюк.

— Хочешь еще раз убедиться?

Я тоже взял ее за холодные плечи. Но она отодвинулась, села.

— Может быть, это судьба. Может быть, она меня пожалела. Я как только тебя увидела, что-то такое почувствовала… Господи, неужели…

У нее стучали зубы.

— Э, да ты совсем закоченела. — Я встал, взял с кресла плед. — Вот, накинь. Пойдем на диван. Я тебя согрею. Что ты почувствовала? При чем тут судьба?


Лана послушно встала, пошла за мной. Мы легли, и она прижалась ко мне. Ее худенькое тело всё дрожало.

— Рассказывай. Что у тебя за проблемы?

Она молчала, спрятав лицо у меня на груди. Кожу щекотнуло теплое, мокрое.

— Опа-на! Ты чего плачешь-то?

Я потянулся зажечь лампу.

— Выключи, — сказала Лана гнусавым голосом. — Я всё тебе расскажу. И, может быть, ты меня спасешь… Но сначала…

И она стала целовать меня, гладить, царапать ногтями. Продолжала всхлипывать, но уже не жалобно, а прерывисто, судорожно, с исступлением. И всё нашептывала что-то.

Не сразу я разобрал слова: «Полюби меня… Спаси меня… Полюби меня… Спаси меня…»

Во второй раз у нас всё было совсем не так, как в первый. Долго, медленно, с паузами. Я не открывал глаз, почти не двигался.

«Не один. Я не один» — вот что я думал. Остальное сейчас не имело значения.

Я сам не заметил, как уснул. Но и во сне я всё время чувствовал, что рядом есть кто-то горячий и живой.

Мне снилось, что я лежу на морском берегу. Песок нагрет солнцем. Рядом со мной большая мохнатая собака. Когда-то, в детстве, у меня была московская сторожевая Кира. Я ее очень любил. Теперь псов этой замечательной породы почти не увидишь. Не знаю, куда они делись.

Кира разнежилась под теплыми лучами. Я почесываю ее вислое ухо. Она тыкается влажным прохладным носом мне в живот, подставляя другое ухо. Шелестят волны.

«Кира, — шепчу я. — Где же ты была? Если б ты была со мной, всё было бы по-другому. Помнишь, как ты меня защищала? Эх, ты…» Мне смутно помнится, что в моей жизни что-то было не так. Но теперь всё наладилось. Бояться больше нечего. Кира со мной.

Кира заурчала. Зевнула, разинув широченную острозубую пасть.

И вдруг вгрызлась в мой живот.

Заорав от невыносимой боли, я скрючился. Стал отталкивать мохнатую башку, но шерсть с нее слетела, как пух с одуванчика, и я вцепился ногтями в голую кожу.

— Ты что? Больно! — взвизгнула предательница Кира женским голосом.

Я корчился на диване, обеими руками хватаясь за живот. Такого сильного приступа у меня никогда еще не было. Перепуганная Лана жалась к стене.

— Та… та… таблетки! — простонал я, давясь криком. — Скорей! Там… в кармане… Свет включи!

Невыносимо долго она рылась по карманам куртки. Потом уронила пузырек. Никак не могла открыть крышечку — тряслись руки. Всё это время — и еще несколько минут, пока подействовало лекарство — я катался по дивану, заталкивая, запихивая боль обратно в живот.

Наконец отпустило. Я лежал весь в испарине, обессиленный.

— На, выпей воды.

Лана подала стакан. Я не заметил, когда она успела одеться. В окно лился тусклый свет. На часах было без четверти семь.

— Извини, — сказал я, садясь. — Со мной бывает. Надо было на ночь таблетку принять. Забыл.

Она стояла надо мной, смотрела в сторону. Лицо отсутствующее, неживое. Рассвет — плохое время для женской красоты. Но с Ланой он обошелся как-то уж особенно жестоко. Я бы ее не узнал, честное слово. Сегодняшняя Лана отличалась от вчерашней, как перегоревшая лампочка от сияющей. Померкший свет, мертвые проволочки-морщины. Должно быть, я здорово напугал ее.

— Ты правда извини. Я болен, ты же знаешь.

— Да, ты болен, — вяло ответила она. — Ты совсем болен. Это ты меня извини. Мне не следовало…

Я уже чувствовал себя почти нормально. Оделся, сдвинул на столе хлам.

— Сейчас умоюсь, заварю кофе, и ты мне расскажешь про свои проблемы.

— Не надо кофе. Я сейчас уеду…

— Как это? — я остановился на полдороге к двери. — То «спаси», а то вдруг «уеду»?

Лана взяла со стула сумку.

— Ты не сможешь меня спасти. Ты болен. Меня никто не сможет спасти. Это мне с отчаяния примерещилось… Пусти, мне пора.

Но я не отодвинулся. Мне было трудновато сосредоточиться — сулажин начинал плавить мозги.

— Ты всё перепутала. Ты же здорова. Это меня не спасти.

— Да, я здорова. Но я умру раньше тебя. Пожалуйста, дай пройти.

Она смотрела вниз. Я не видел ее глаз.