Сулажин

Я рассказала. Всё, как было. Без подробностей, конечно. Только про то, как жестоко поиздевалась надо мной жизнь: напоследок, когда ничего изменить нельзя, наконец поманила любовью — лишь для того, чтоб испытать на вшивость.

— И ты выдержала испытание, — сказал Лев Львович.

— Да.

Я заревела.

— А он что? Просто дал тебе уйти и всё?

— Я от него сбежала… Он только дверцу открыл — я уже была в подъезде…

— Значит, ты выдержала испытание. А он — нет. Ну и нечего тогда о нем плакать.

Я так возмутилась, что даже слезы высохли.

— Не смейте так про него говорить! Вы же его не знаете! — Никогда в жизни не разговаривала я со Львом Львовичем в подобном тоне. — Да если бы он меня насильно удерживал, я все равно убежала бы! Я понимаю, вы обо мне невысокого мнения, но я не могу мучить хорошего человека! Представляете, какой чернухой была бы такая любовь?

— Не представляю. И ты не представляешь. Этого никто не знает… — Он вздохнул. — Видишь, какая поразительная штука жизнь. Понадобилась смертельная болезнь, чтобы ты узнала про себя нечто важное. Что ты способна любить кого-то больше, чем себя… Ладно, что сделано, то сделано. Как же мне, Тоня, теперь с тобой быть?

Шторы на окне были задвинуты. Там рос клен. Иногда в непогоду он стучал ветками в стекло. Вот и сейчас я услышала легкое постукивание, и качнулась тень. Наверное, на улице поднялся ветер.

Тук-тук. Тук-тук-тук.

Я подошла к окну, отодвинула занавеску — и вскрикнула.

На меня через стекло смотрел Олег и беззвучно шевелил губами. Сначала я решила, что это шутки сулажина. Но потом вспомнила, что рядом с окном проходит водопроводная труба.

— До свиданья, Лев Львович. Потом, — сказала я в трубку.

И открыла створку.

— Господи, ты упадешь! Дай руку!

— Не упаду. Я же бывший спасатель. Сто раз по трубе влезал. Не на второй этаж, а повыше. Руку не надо. Лучше отодвинься.

Он взялся за раму и через секунду уже сидел на подоконнике, боком, свесив ноги наружу.

— Ты сошел с ума! Позвонил бы снизу, я бы открыла!

— Во-первых, не открыла бы. А во-вторых, я же не знаю номера квартиры. Можно войти?


Он сказал:

— Ну чего ты испугалась? Какая разница, что будет потом? Я за всю свою жизнь не был по-настоящему счастлив и трех дней, а тут три месяца. Это целая вечность!

Он сказал:

— Может быть, за это время что-то случится. Произойдет чудо, и ты выздоровеешь. Или мы поедем куда-нибудь, и оба разобьемся на машине. Или решим, что нам лучше уйти вместе. Я же был там, я знаю, что это нестрашно. Вдвоем — вообще прогулка… Ну хорошо, не прогулка, но ведь вдвоем же…

Он сказал:

— Не мотай головой, я не буду про это. Честное слово. Ну хорошо, пройдет три месяца, и ты умрешь. Я похороню тебя, останусь жить с разбитым сердцем. Или не выживу с разбитым сердцем. Или случится конец света. Зачем нам думать об этом? Зачем хоронить себя, пока мы живы? Какая разница — три месяца впереди или тридцать лет? Важно ведь не сколько ты живешь, а как. Впусти меня, Тонь. По трубе спускаться гораздо трудней, чем подниматься. Сверну себе шею, и это ты будешь меня хоронить, а не я тебя.

Я протянула ему руки. А что оставалось делать?





Цепочка решений, которые Вы принимали в пунктах разветвления сюжета, определилась формулой Вашего подсознания и складом Вашей личности. (Если, конечно, вы не жали на иконку совершенно бездумно). В результате получился жанр и финал, который позволяет предположить о Вас следующее.



Вы эмоциональны, импульсивны, бываете несдержанны.

С Вами происходили или произойдут романтические ситуации типа "солнечного удара". Вы вообще чувственны, гормоны бьют ключом.

Вы умеете любить, и Вас тоже любят.

Заводите побольше детей — у Вас хороший родительский потенциал.

К жизни Вы относитесь довольно легко, не склонны фиксироваться на трагическом и неприятном.

Вообще у Вас неплохие шансы прожить жизнь счастливо (тьфу-тьфу-тьфу).



Если психологический портрет получился непохож, вспомните, в каком пункте вы колебались, вернитесь туда и пройдите по другой ветке.