Сулажин

Да, это была Лана. Только волосы светлые. Ей так было лучше, блондинкой. Лицо мягче, моложе. И взгляд совсем другой. Хотя скорее всего это она из-за стресса так изменилась. Постоянный страх здорово меняет внешность. Уж мне ли не знать.

— Ну? — спросил Полухин.

— Впервые вижу. Я, правда, здесь меньше года живу. Но такую цыпу точно бы срисовал. Придется вам, мужики, по всем ста восьмидесяти квартирам култыхать. Сочувствую.

Он выругался.

— Слушай, Зайцев, помог бы, а? У меня завал, во! — он провел большим пальцем по горлу. — В каждую дверь звони, объясняй, половина не откроет. А ты тут свой. Выяснить бы, к кому она приезжала — считай, полдела.

Тут Полухин спохватился — вспомнил, что я инвалид и наполовину покойник.

— Ладно, Коль, извини. Это я того… Ты мне лучше вот с чем помоги. «Ауди» этой в десять вечера здесь не стояло — вон тот дед гулял с собакой, точно говорит. А взорвали нашу Светлану Витальевну в шесть пятьдесят пять, когда она садилась в тачку. Баба молодая, при всех делах. Скорее всего приезжала на квартиру к любовнику. Ночку поотжигала с ним, утром рано собралась восвояси — и тут бумс! Сарпрайз.

Я улыбнулся. Черный юмор в нашей профессии — это нормально. Без него свихнешься.

— Ты мне вот что скажи: проживают у вас тут одинокие плейбои, которые могут хороводиться с красоткой на крутой тачке? Может, ты?

Он опять хохотнул, но осекся. Сообразил по моей хмурой роже, что юмор не в тему.

— Извини, Коль…

— Не факт, что она приезжала к кому-то в нашем доме, — серьезно сказал я. — Там сзади еще три корпуса таких же, во дворах не припаркуешься — всё забито. Кто в гости приехал, часто машину на улице оставляют. На той стороне улицы тоже дома. Я бы на твоем месте не стал тратить время на квартиры. Рой контакты. А насчет жильцов я покумекаю. Поспрашиваю. Времени у меня теперь до хрена. Если что узнаю — сообщу. Только ты меня сориентируй по деталям, когда пробьете Карабаеву эту по всем каналам.

— Каратаеву, — поправил Полухин, очень обрадовавшись. — Повезло мне, что ты тут живешь. Я тогда сейчас быстренько сворачиваюсь и поеду. Телку наверняка грохнули по коммерции или из-за чего-то делового. От ревности и неразделенной страсти грамотный заряд на дверцу не магнитят. Притом так ловко, что Каратаева взялась на ручку и ничего не заметила. Лесюков говорит, взрывная волна прямо от дверцы пошла. Это самое интересное. Так замаскировать — это уметь надо. Вот представь, садишься ты в свою машину, а у тебя прямо на дверце какая-то хрень прилеплена. Стал бы ты открывать или сначала подумал бы? Лесюков говорит, что у гэрэушников есть такие плоские мины, прозрачные, их почти не видно. Но сам он таких никогда не видал, только про них слышал. Соображаешь?

— Серьезный человек поработал.

— То-то и оно. Деловые контакты Каратаевой я пощупаю. Это быстро. А ты мне любовника найди. Вряд ли она в эту дыру по бизнесу приезжала.

— Очень деликатно, товарищ майор. Я тут живу между прочим.

Посмеялись. Потом Полухин посерьезнел.

— Ты молодцом держишься. Респект. Я расскажу ребятам. Мы много о тебе говорим. Зашел бы как-нибудь.

— Ага, — сказал я.

Зайду я к вам, как же. В последний день, когда прощался, все смотрели, как будто я уже в гробу лежу, в гарнире из цветочков. Ушел — вздохнули с облегчением. Но это нормально. Я уже говорил, друзей у меня нет.

Поручкались, разошлись.





***




Вот теперь у меня было, за что зацепиться.

Интересная получалась штука. Убийца знал, где ночью находилась Лана. Притом что сама она не знала, куда едет.

Проследили? Исключено. Хоть я по дороге из центра и отключился, но на повороте с Рязанки хорошенько поглядел назад. Это у меня привычка, автоматическая. С тех пор как пару лет назад меня крепко пасли бандюки. Чтоб я не заметил слежки — такое исключалось. Пустая за нами была дорога, до самого дома.

Значит, что? Убийца знал мой адрес и знал, что Лана едет ко мне. Притом что мы с ней познакомились только вечером.

Вывод? Яснее ясного. Мой адрес записан в анкете у Громова. Кто-то видел, как Лана меня увозит, а потом посмотрел в компьютере, где я живу.

Теоретически и практически это могли сделать шесть человек: Громов, его лысый ассистент или любой из четырех пациентов. Когда количество версий строго ограничено — это подарок для следователя.





Плюс к тому есть мощная наводка: убийца обладает навыками взрывного дела и, что самое интересное, предположительно имеет доступ к экспериментальной спецтехнике. Информация о некой «прозрачной мине» из секретного арсенала ГРУ меня очень заинтересовала.

Я мысленно прошерстил подозреваемых, оставив самых очевидных напоследок.

Начал с пациентов. Понятно, что все они — болты с сорванной резьбой. Как и я. От каждого можно ожидать любых фокусов. Опять-таки, как и от меня. Когда человек знает, что жить ему осталось недолго, в голову начинают приходить самые дикие фантазии.

Гюрза про это сказала прямым текстом. Мол, ей человека пришить — раз плюнуть. Мало ли, из-за чего одна фальшивая брюнетка могла возненавидеть другую? Например, из-за того, что у той не парик на голой от химии башке, а настоящие волосы.


Другая женщина, Стрекоза, со своим «синдромом обиды» сама как мина замедленного действия. Оскорбилась на судьбу так, что ненавидит всех здоровых. А Лана была здорова и зашла попрощаться. Травмированная психика могла воспринять это прощание очень болезненно: вы, мол, подыхайте, а я пошла.

По-хорошему психопаток вроде Гюрзы и Стрекозы надо бы в запереть в отделение для буйнопомешанных.

«А тебя?» — спросило меня зеркало (я как раз брился).

А меня не надо. Я должен найти убийцу и рассчитаться с ним. Или с ней.

Черепах и Баранчик вчера опасными мне не показались. Но по опыту знаю: кусачие собаки небрехливы, а тихий человек часто бывает опаснее того, кто много скандалит и сыплет угрозами. Кроме того, среди виртуозов взрывного дела женщин не бывает. Во всяком случае, я о таких не слышал. Надо будет порыться в биографических данных Сергея Ивановича с Игорем. Установить личность обоих будет нетрудно.

Это всё были версии для разогрева. Каждую я мысленно пометил флажком. Перейти к двум главным объектам — самому Громову и его тихоне-ассистенту — не торопился. Для этого требовалась полная ясность мысли, а чертов сулажин, действие которого было ослаблено потрясением, снова начинал туманить мне мозг.

Я решил позвонить Льву Львовичу.

Когда я сказал, что все мои друзья погибли, а новых не появилось, это верно только отчасти. У меня появился Лев Львович, просто он не друг. С друзьями выпивают, к ним ходят в гости, вместе ездят в отпуск, обмениваются откровенностями, помогают им и принимают от них помощь. Мои отношения со Львом Львовичем — игра в одни ворота. Это я с ним откровенничаю, изливаю душу, прошу о помощи. Он — никогда. Мы даже не видимся, только говорим по телефону. И звоню всегда я. Долгое время я даже лицо его помнил неотчетливо, будто сквозь туман. Ничего удивительного. Первый раз я увидел Льва Львовича, когда лежал на операционном столе: надо мной склонился кто-то, закрытый марлевой повязкой. Уже несколько часов я то терял сознание, то ненадолго приходил в себя, но плохо соображал, где я и что со мной. Думал, сон вижу. И приснился мне кто-то без лица, но с сосредоточенными серыми глазами, и сказал: «Ничего, я тебя склею. Будешь, как новенький».

Лев Львович меня склеил и я стал, как новенький, если не считать шрамов. Наш взвод в горах попал в засаду. Все мои друзья погибли. Не только друзья — вообще все. А меня подобрали. На мне живого места не было, у любого другого хирурга я бы умер.

Потом несколько раз он приходил ко мне в палату и долго со мной разговаривал. Но это был только голос, потому что две недели я пролежал с повязкой на глазах. После того, как из башки извлекли осколок, что-то там случилось со зрительным нервом, и глаза нельзя было травмировать светом. Но Лев Львович твердо обещал, что я не ослепну, поэтому я не беспокоился. Единственный и последний раз я увидел его, когда мне снимали повязку. «Ну вот, я же обещал, — сказал Лев Львович. — Меня переводят в Москву. Больше не увидимся. Будут проблемы — звони. Оставляю номер мобильного». За две недели я придумал, как он должен выглядеть: пожилой, с мягким лицом под стать голосу и, наверное, с бородкой. Но Лев Львович оказался совсем не таким. Он сидел спиной к ярко освещенному окну, и мои глаза после долгого затемнения плохо видели, но врач оказался моложе, чем я думал, а лицо жесткое, угловатое.

Пока я работал на Петровке и все у меня было более-менее нормально, я ни разу ему не звонил. Во-первых, зачем отнимать время у занятого человека, через руки которого наверняка прошли сотни раненых вроде меня. Во-вторых, хотелось забыть про войну и про всё, что на ней было.

Но когда сильно заболел живот и я испугался, поняв, что это всерьез, я обратился не в ведомственную поликлинику, а к Льву Львовичу. Ужасно обрадовался, когда он взял трубку — ведь сколько лет прошло, номер мог смениться. Мне казалось, что если я обращусь не к обычному врачу, а к Льву Львовичу, ничего ужасного у меня не обнаружится. Максимум какая-нибудь язва.

Приезжай, сказал он. Когда я приехал (он теперь работает в режимной клинике без вывески), мы очень долго разговаривали. «Ты сильно изменился», — сказал Лев Львович. А я не понял, изменился он или нет, потому что впервые его как следует разглядел. Он задал мне много вопросов — не только про боли, а вообще про всё. Выписал направление на анализы. Дальше — ясно. «На этот раз я тебя не склею, — сказал Лев Львович. — Не получится. Но я тебя не брошу. Я буду с тобой до самого конца. Чем смогу — помогу. Запиши номер телефона, который я никогда не выключаю».

Теперь я звоню ему по новому номеру несколько раз в день. Он в основном молчит. Произнесет несколько слов, даст короткий совет — и всё. Иногда мне кажется, что я звоню в никуда и разговариваю сам с собой. Может, половина разговоров мне вообще мерещится. С сулажином — запросто.

— Мне нужна ясная голова, — сказал я в трубку. — Без сулажина я не могу, а с ним становлюсь полудурком. И руки дрожат.

Он не спросил, зачем мне ясная голова. Только задал вопрос:

— Это тебе очень нужно?

— Очень.

— Прими десять капель из синего пузырька, который я тебе дал. Побочные эффекты исчезнут, координация движений восстановится. Но предупреждаю: в некоторых случаях это нейтрализует анестезирующий эффект сулажина. Причем навсегда.

— …Навсегда?

Я вздрогнул. Без сулажина я болей не вынесу.

— Да. Вероятность подобной несовместимости невелика, но она есть. Может быть, не стоит?

Если вероятность невелика, можно и рискнуть.

— Стоит. Вы ведь говорили, что в какой-то момент сулажин все равно перестанет мне помогать…

— Да, но еще не скоро. Примерно через три месяца.

— Но вы говорили, что мучиться я все равно не буду… Что вы мне поможете…

— Мучиться ты не будешь. Слово.

— Спасибо.

Я отсоединился.

Хорошо, что есть Лев Львович. Теперь можно заняться делом.

На перекрестке я поднял руку, и ко мне подкатили сразу две машины: черный «мерин», весь битый-трепаный, привет из прошлого тысячелетия, был ближе, но со встречки через сплошную лихо развернулась белая «девятка» и срезала «мерину» нос.

— Куда ехать, командир? — крикнул через открытое окно разбитной водила. — Давай ко мне, поддержи отечественное!

Из черной машины высунулся носатый брюнет. Качнул головой: садись.



Выберите один из вариантов продолжения