Самая настоящая Золушка

И на следующий день я поняла, что боюсь темноты, потому что тот странный шепот теперь будет охотиться за мной.

Уже год я сплю со включенным светом, а когда возвращаюсь домой затемно, не переступаю порог, пока не нащупаю выключать на стене и не убью темноту, в которой прячется мой невидимый преследователь.

Когда Кирилл гасит свет, я судорожно сжимаюсь, втягиваю голову в плечи — и мое сердце за считанные мгновение вдвое увеличивает темп. От этого грохота закладывает уши, от паники мышцы болезненно натягиваются. Я пытаюсь уговорить себя не бояться, быть сильной и перестать верить во всякую чепуху, но чем больше это делаю — тем крепче становится уверенность, что прямо сейчас кто-то чужой и злой дышит мне в затылок.

— В темноте тише, — говорит Ростов где-то у меня над головой.

Кладет руки мне на плечи, скользит ниже, до самых локтей, сжимает, вряд ли осознавая, что почти причиняет боль. И притягивает к себе, хоть я едва переставляю одеревенелые ноги. Он выше меня больше, чем на голову — нос упирается ему под ключицу, прямо к голой коже. Вздох в ответ какой-то сжатый, словно сквозь зубы. Пальцы еще сильнее стискивают мои локти.

— Так лучше? — спрашивает Ростов.

Жаль, что я не могу посмотреть ему в лицо, и все, что остается — слышать и чувствовать, ловить полутона голоса. Я немного поворачиваю голову, прижимаюсь губами к обнаженной коже, смакуя легкую горечь во рту.

— Я боюсь темноты, — говорю шепотом. — До слез боюсь. Как маленькая.

И пока мы стоим вот так, залпом рассказываю о той ночи и о маме. Меня как будто разрывает от слов, которые впервые за год рассказываю не подругам, а совершенно незнакомому человеку.

В голове нет тормозов вроде тех, которые запрещают нам откровенничать с незнакомыми людьми.

В голове просто пустота.

А потом Ростов просто отодвигает меня на вытянутых руках: резко и довольно грубо. Как будто это не он хотел заняться со мной любовью, а я прилипла к нему маленькой гадкой присоской. Меня так резко выбрасывает из состояния комфорта в состояние непонимания, что цунами злости укрывает с головой.

Хорошо, что в комнате темно. По крайней мере я не вижу отвращения на его лице. Оно же наверняка там: раздутое и почти праведное.

Он вообще ничего не говорит: поворачивается на пятках, как солдат на плацу, и уходит, оставляя после себя хлопок закрытой двери и полный раздрай в душе.





Глава восьмая: Кирилл




Глава восьмая: Кирилл

«Когда женщина активно размахивает руками — она волнуется. Ее нужно обнять и успокоить. Лучше обнять так, чтобы она не смотрела тебе в лицо».

Так учила мама. Показывала картинки и фотографии из журналов, заставляла смотреть фильмы о том, где люди целуются, обнимаются и испытывают удовольствие от физического контакта. Но на мой вопрос, почему одним людям так нравится трогать других, что они готовы пускать этих людей в свою жизнь, так и не смогла ответить.

Из всей ее скрупулезной науки я понял одно — слово «любовь» осталось для меня загадкой. Непонятной константой, на которую, как на стержень, люди нанизывают всю свою жизнь: планы, мечты, желания и потребности.

Я никого не люблю. Не понимаю, как это — все время хотеть рядом большой раздражитель, которому нужно уделять внимание и опекать. И зависеть от его прихотей.

Поэтому, когда замарашка начинает размахивать руками и во мне появляется желание свалить на Северный полюс, я делаю то, что всегда меня успокаивало — как крот прячусь в темноту. И, превозмогая себя, притрагиваюсь к девчонке.

Она затихает и, конечно, не может видеть, что в эту секунду на моем лице нет ни удовольствия, ни триумфа. Эти маски я так и не научился копировать перед зеркалом. Но неплохо разучил улыбку для фото и пару жестов бровями, которые помогают вести деловые переговоры. Как мим, имитирую иронию и удивление, раздражение и задумчивость.

Но в конце концов, когда девчонки становится слишком много, когда ее дыхание жжет, словно напалм, я все-таки срываюсь. Нужно убираться отсюда: подальше от женщины, которая обрушивает на меня слишком много непонятного и чуждого.

Уже в машине я пытаюсь справиться с желанием что-нибудь сломать.

Нужно позвонить сестре, Кирилл. Если что-то случается, нужно звонить Лизе: она знает, что делать, она единственная, кому можно верить.

Набираю ее номер примерно через десять минут, когда руки перестают дрожать, и я могу нормально разжимать челюсти, чтобы говорить. Сестре ничего не нужно объяснять: она просто слышит интонацию и понимает, что нужно сделать. Говорит «уже еду» — и я испытываю облегчение, что через час рядом будет человек, который понимает меня и не считает моральным уродом, которого лучше пристегнуть к больничной койке и навсегда утихомирить таблетками. Моя бабушка по отцовский линии сказала это мне в лицо, когда на свой девятый день рождения я отказался есть заказанный ею торт в виде спортивной машины, а на вопрос «почему?» ответил: «Он на вкус как земля с червяками».

Лиза приезжает через сорок четыре минуты: все это время я смотрю на стрелку часов и вообще ни о чем не думаю, испытывая облегчение в простом подсчете секунд.

— Как ты здесь оказался? — Пока охрана оценивает «периметр», сестра бегло осматривает меня, чтобы убедиться, что физически я в полном порядке.

Морально в порядке я все равно никогда не буду, и мы оба понимаем, что после смерти родителей она обречена занять их место хранителя Самой страшной тайны семьи Ростовых.

Жили были король с королевой, любили друг друга и были счастливы. А когда пришел срок, королева понесла и родила… уродливого Крысиного короля. Конец сказки. Золушка с туфелькой сбежала в другую историю.

— Я отвезу тебя домой. — Лиза просто открывает дверцу машины, и так я понимаю, что нужно выйти и освободить место за рулем. Усаживается, заводит мотор. Секунду медлит и до того, как открывает рот, я уже знаю, что она скажет. Такое уже было много-много раз, даже такой «глухой» урод, как я, в состоянии понять. — Пожалуйста, Кир, езди с водителем. Это ведь нормально и… безопасно.

На этот раз я просто киваю. У меня не осталось сил ни на что, только закрыть глаза и позволить напряженным мышцам, наконец, расслабиться.

Когда-то, через пару недель после похорон родителей, она сказала, что если со мной что-то случится, ей ни за что не справиться со всеми теми активами, которые находятся во владении Ростовых. И что ей страшно остаться один на один с вещами, которых она не понимает. После того непонятного разговора я понял, что рано или поздно, но кто-то должен будет меня сменить. У меня вряд ли будут свои дети, а близнецы Лизы могут стать моими наследниками, пока их мать будет опекуном до момента, пока мальчики не получат высшее образование.

Я попытался сказать об этом, но Лиза раскричалась и убежала. И делает так до сих пор, когда я пытаюсь сказать, что она — единственная здоровая овца в нашем маленьком стаде.


— Что ты там делал? — снова спрашивает сестра, пока очень аккуратно ведет машину по забрызганным октябрьским дождем улицам.

— Я хочу жениться на той девушке, — отвечаю сразу на конечную цепочку вопросов, которые рано или поздно привели бы к этому.

— Ты же едва ее знаешь? — Лиза притормаживает на светофоре, и я чувствую неприятное жжение на щеке от ее слишком пристального взгляда. — Кир, я понимаю, что тебе тяжело делиться личным, но может быть, ты хотя бы иногда будешь посвящать меня в свои планы?

— Я только что сказал, что собираюсь на ней жениться — это мой план.

Обо всем остальном я намертво запретил себе говорить. Это тяжело. Это все равно, что нести в пергаменте огромный камень и бояться оступиться, чтобы не выронить. Мне то и дело кажется, что окружающие видят меня насквозь — настолько я дилетант в своих попытках прикинуться одним из них. Что уж говорить о Лизе, которая нянчила меня с пеленок, и которая первой заметила, что «с братиком что-то не так».

— А она знает… о тебе?

— Мы обсуждали это, — говорю я и за минуту пересказываю разговор двухмесячной давности, когда на горизонте моей жизни появилась Марина.

Мы провели вместе пару недель: я поддержал свой статус завидного холостяка, Марина получила пиар и пробу «одобрено Ростовым». Отец говорил, что в моей жизни должны быть женщины, иначе я буду выглядеть старым девственником, и это был единственный вопрос, в котором они с матерью были единодушны. Лиза до сих пор боится, что одна из моих «статусных девушек» что-то заподозрит — и, когда правда всплывет наружу, ее уже невозможно будет заткнуть.

— Речь идет о жене, Кирилл!

Мне тяжело дается понимание чужих людей, но собственную сестру я понимаю по интонации и жестам, по тем признакам, которые вызубрил как школьный урок. Она начинает перебирать пальцами, потирать кончик носа и прокручивать кольцо на пальце, словно личный спасательный круг.

— Речь о женщине, которая будет с тобой рядом очень долго время, и которая захочет от тебя детей. Ты собираешься сказать ей правду? Потому что если нет… — Она отворачивается к окну и тихо говорит: — Если не скажешь ты — скажу я. Она должна знать.

Я понимаю, куда она клонит. Не просто же так раз в полгода таскает сыновей на осмотр к психиатру: вычитала где-то, что аутизм может передаваться по наследству и боится вместо одного монстра получить еще двух.

До самого дома я молчу. Не хочу совсем ничего, только попасть в свою маленькую крепость и закрываться наедине с любимыми шахматами. Но когда мы переступаем порог, я все-таки говорю то, что подсказывает мой рациональный мозг:

— Тогда ты больше не будешь получать мои деньги.

Лиза долго пытается принудить меня посмотреть ей в глаза: стоит почти впритык, смотрит, не моргая, и поджимает дрожащие губы.

— Иногда мне кажется, что ты не болен, — безжизненным голосом сдается она. — Иногда я верю, что ты просто моральный урод.

Так и есть, потому что даже сейчас я совсем ничего не чувствую.

Мне все равно, что я снова стал ее разочарованием.

Нужно успокоиться и создать новую формулу идеальных отношений. Что-то сказочное и волшебное, чтобы замарашка не смогла сказать «нет», когда я через неделю сделаю ей предложение.





Глава девятая: Катя




Глава девятая: Катя

— Катюха, а пошли на кофе? — Перед моим затуманенным тяжелой головой болью взглядом возникает веснушчатое лицо Прокопьева. Мы учимся в одной группе, и он ведет себя так, словно заключил пари на то, что обязательно вытащит меня на свидание. — Я тебя конфетами угощу, леденцами осыплю и даже спою!

Я немного отодвигаюсь, когда он лезет в глаза, делая приступ колик в висках едва ли терпимым. Меня словно укололи прямо в зрачки — и иглы прошибли мозг до самого эпицентра боли, чтобы превратить ее в кошмар.

Встаю, почти вскидываюсь с места, как умирающая без кислорода рыба из только что прорубленной полыньи, и снова начинаю активно жестикулировать, чтобы всеми возможными способами дать понять — он мне не интересен. И никакие арии в его исполнении — тем более.

Прокопьев начинает смеяться и подмигивать кому-то за моей спиной, но клоунаду прерывает преподаватель: наш строгий Канцер не любит, когда в аудитории без его команды слышен еще хоть чей-то голос, кроме голоса его самого.

Сегодня мне особенно тяжело сосредоточиться на лекции. Я не спала всю ночь. После того, как ушел Ростов, словно выпала в открытый космос: не могла даже найти кнопку ночника и несколько минут шарила по столу, уговаривая себя сделать вид, что в темноте никого нет, а холодное дыхание в затылок — всего лишь плод моего воображения.

Я включила все источники света в квартире и просидела без сна всю ночь, воображая себя бабочкой, которая вот-вот изжарится в волнах электрического света.

Мне не хотелось спать на первой паре, но на второй началась головная боль — и прямо сейчас я как никогда близка к тому, чтобы второй раз в жизни без уважительной причины прогулять пары.

В конце концов, дождавшись пятиминутку перерыва между лекционной и практической частью, неряшливо бросаю конспекты в сумку и потихоньку выскальзываю в дверь. В коридорах тихо, но, когда попадаю на лестницу между вторым и третьим этажом, там тоже полумрак: университет несколько раз перестраивали и так получилось, что часть лестницы почти все время не на свету, а точечные лампы то и дело перегорают.

Я быстро бегу вниз, мысленно напевая дурацкую песенку про кузнечика. Если не думать о том, что мой невидимый охотник уже давно следит за мной повсюду, то можно попытаться справиться с паникой.

Я — зелененький кузнечик, я похож на…

Бум!

В пролете между этажами от страха и боли в висках у меня все-таки случается зрительная галлюцинация. Потому что там стоит высокий молодой мужчина в черном костюме и белой рубашке. Светлые глаза, светлые волосы, улыбка до ушей и столько искр во взгляде, что мне становится не по себе, как будто я — стог сухого сена, которое вот-вот вспыхнет.

А еще у него цветы: красивый букет странных маленьких роз лавандового цвета. Или это не розы, а какой-то очень похожий на них гибрид. Кому-то точно повезло с романтичным мужчиной.