Путешествие белой медведицы

– Но я должен заботиться о ней. А зачем – тебя не касается. Так что, мальчик? Ты ладишь с животными? Если да и если ты готов помочь, я в долгу не останусь.

Некоторые животные в нашем поместье правда любили меня. Кошки, жившие в коровнике, тёрлись о мои ноги и мурлыкали, – даже старый Балдур, который на всех шипел. Овцы паслись рядом со мной, когда я чинил забор. Однажды я отвёл на пастбище коров, пробравшихся в приусадебный сад. Ничего сложного. Мой отец ладил с лошадьми, и я тоже легко находил с ними общий язык. Но медведица…

Я вспомнил, как почувствовал её желание: она хотела сбежать – так же, как и я. И так же, как и я, ощущала беспокойство. Я вспомнил, как она посмотрела на меня, когда я швырнул ей кроличью ножку, упрёк в её глазах…

– Что с ней будет? – спросил я. – Если вам нужна её шкура…

– Мне не нужна. Нам не нужна.

– А что тогда?

– Она не моя. Она… подарок. Одного могущественного человека другому.

– А вы – могущественный человек?

– Нет. Но я служу такому.

– Но кому нужен живой медведь?

– Послушай… Как, говоришь, тебя зовут?

Я не представлялся до этого, поэтому сказал:

– Артур.

– Слушай, Артур. Сильные мира сего делают то, что хотят; таким, как мы, их не понять. Но позволь задать два вопроса. Чего ты хочешь? Как я могу отблагодарить тебя за помощь?

Я разинул рот от удивления. Никто никогда меня о таком не спрашивал.

– Хочешь, я найду тебе опекуна и безопасное жилище? Хочешь, отдам тебя в подмастерья какому-нибудь ремесленнику? Это в моих силах. Или я могу помочь тебе вернуться к маме и папе, если…

– Мой отец мёртв.

На мгновение лицо доктора помрачнело.

За моей спиной раздался звон посуды, за которым последовал внезапный взрыв хохота.

– Чего ты хочешь? – снова спросил доктор, только на этот раз его голос звучал мягче.

У меня в глазах защипало. Нахмурившись, я стиснул зубы. Чего я хочу?

Хочу домой. К маме.

Но это невозможно. Мне пришлось сбежать от отчима-тирана и от жестоких сводных братьев, которые постоянно чинили мне неприятности. На самом деле я сбегал от них постоянно в течение многих лет. То самое беспокойство, нетерпение копились во мне, и в какой-то момент я не мог уже усидеть на месте, не смог больше находиться дома и заниматься какими-либо делами. Мои ноги начинали зудеть, и мне хотелось только бежать, бежать без оглядки: в домик лодочника на берегу фьорда; в пещеру высоко в горах. Я прятался там так долго, как только мог, но голод снова и снова заставлял меня возвращаться. Голод, одиночество и холод. И тогда я плёлся домой, потерпев очередное поражение, потому что на самом деле мне было некуда деваться.

Пока не пришло письмо. Письмо от папиной родни.

Я вздохнул, погрузившись в воспоминания, и снова воскресил папу в своей памяти. Вспомнил, как он, пропахший по́том, кожей и сеном, сажал меня на косматого пони и учил гарцевать: «Держи поводья. Вот так, сынок. Сиди ровно и крепко сжимай бока лошадки ногами. Однажды мы с тобой отправимся в бой вместе с принцем».

Я как будто снова ощутил поддержку моего большого сильного папы, грубую шёрстку пони под моими пальцами, тепло папиных рук и мерное дыхание лошадки.

– Завтра утром мы отплываем в Лондон, – сказал доктор. – Если отправишься с нами и будешь присматривать за медведицей до прибытия туда, потом я отвезу тебя обратно в Берген и дам тебе всё, чего ты пожелаешь. Если это в моих силах.

Лондон.

– Отплываете в Лондон?

Морщины на лбу доктора разгладились, и он наклонился ко мне.

– Ты хочешь попасть в Лондон?

Я положил руку на котомку, по-прежнему лежавшую у меня на коленях, и почувствовал плотный пергамент. Письмо. Письмо из Уэльса.

– Не совсем туда, – ответил я. – Мне нужно в Уэльс. Там живут папины родственники, и они очень меня ждут.

Глава 6
Письмо
Это письмо коновал[4] передал в руки моей матери. Он получил его от кузнеца, который в свою очередь получил его от извозчика, которому дал его капитан корабля, пришедшего из Англии прошлой осенью.

Коновал немного умел читать. Он смог разобрать имя моей матери на письме, а также название ближайшего города. По его словам, надписи были сделаны двумя разными людьми.

– Я могу попробовать разобраться, – предложил он.

Мама провела пальцами по толстому пергаменту цвета сливок, запечатанному сургучом, и смахнула с глаз прядь золотистых волос. Я понятия не имел, что она будет делать. Обычно мама не делилась ни с кем своими бедами, и содержание письма коновала точно не касалось. Но если бы она отказалась от помощи, пришлось бы ждать священника, а это заняло бы не менее недели. Мой отчим… он мог забрать у неё письмо по праву супруга и пообещать: ему его прочтут и он расскажет всё, что маме нужно знать.


Тем временем вокруг нас уже собралась толпа. Не припомню, чтобы письма до этого приносили прямо в поместье, хотя я знал: отчим хранит пару-тройку писем в маленьком закрытом сундуке.

Всё это произошло сразу после обеда. Отчим уехал покупать новую жерёбую[5] кобылу, а мы стояли в окружении трёх моих сводных братьев и слуг, снующих неподалёку. Собаки бегали, принюхиваясь и надеясь на подачку, а старый пёс сел мне на ногу и прильнул к моему колену седой головой.

Мать наконец оторвала взгляд от письма и посмотрела на коновала с мольбой, что я редко за ней замечал.

– Да, – сказала она тихим дрожащим голосом, – прочтите. Пожалуйста.

– Дай посмотреть, – сказал Эдвин, мой сводный брат.

Мама подняла голову, взглянула на него, а затем неуверенно обвела всех взглядом. Брат наклонился вперёд, протянув руку к пергаменту, но мама повернулась к нему спиной, вручила письмо коновалу и повторила:

– Читайте.

Лицо Эдвина покраснело, он насупился, а коновал тем временем сломал печать и торжественно развернул жёсткую бумагу. Щурясь, он поднёс письмо к глазам, затем, напротив, вытянул руки во всю длину. Наконец он повернулся к матери:

– Не могу сказать, что это за язык. Точно не наш. Может, французский или латынь, хотя тоже не похоже. Я никогда не видел ничего подобного.

Он вернул послание матери, и она принялась изучать его, водя пальцем по поверхности пергамента. Вдруг палец замер.

– Я знаю это слово, – прошептала она, переводя взгляд с письма на меня и обратно.

– Я его видела на… на камне.

Одной рукой обняв меня, мама поднесла другую, с письмом, к моим глазам.

– Смотри, Артур, – сказала она, указывая на слово. – Это имя твоего отца: Моркан. Письмо пришло к нам из Уэльса!

На следующий день, до того как вернулся отчим, мы с мамой сели вместе у очага и изучили письмо. Время от времени сводные братья – то Эдвин, то Хальфдан, то Сорен – заходили к нам, требуя то кружку эля, то лепёшку, то кусок сыра. Мама быстро давала им, что они хотели, и возвращалась ко мне и к письму. У верхнего края пергамента был цифрами указан год – 1251. Его мы оба могли прочитать. А ещё мама показала мне слово Моркан, которое упоминалось ещё четыре раза.

Мой отец был аристократ, добрый приятель и шталмейстер[6] принца Давида. Они умерли от одной и той же болезни с разницей менее чем в неделю. Мама не знала валлийского языка и так и не смогла почувствовать себя в Уэльсе как дома. Она происходила из обеспеченной норвежской семьи, хоть и не голубых кровей. После смерти отца мы с матерью вернулись в Норвегию, и в первый же год она снова вышла замуж.

Мама указала на другое сочетание букв, которое многократно повторялось.

– Я думаю, это ты, – сказала она, обведя слово пальцем. – Я думаю, это значит «Артур».

– Почему? – спросил я, поглаживая Балдура, который мурчал на моих коленях. – Зачем им писать обо мне?

Когда я спросил в первый раз, мама быстро и пронзительно посмотрела на меня, и мне показалось, я услышу ответ. Но её губы тут же сжались, и она будто проглотила слова. Я спросил второй раз, и мама выпалила:

– Там есть земля, которая принадлежит тебе по праву. Но откуда нам знать, оставили ли её тебе?

Я задал вопрос в третий раз – она, сложив письмо, указала мне на дверь и приказала идти работать в поле.

Пока отчим показывал послание священнику, который тоже не смог его прочитать, я быстренько придумал собственную версию того, о чём говорится в письме и с какой целью оно было отправлено. Я не знал, умер ли кто-то в Уэльсе или же скоро умрёт. Я не знал, связано ли оно с тем, что мне недавно исполнилось двенадцать лет и я стал взрослым, или с другими обстоятельствами. К примеру, с новой войной между Англией и Уэльсом.

Время бежало, а я становился всё более и более уверенным в том, что родня хочет меня видеть; что они вызывают меня в Уэльс, чтобы я дрессировал королевских лошадей, катался верхом с юными принцами и получил то, что мне принадлежит по праву как единственному сыну и наследнику своего отца.

Глава 7
Проклятый горшок
Доктор поднялся из-за стола и попросил меня подождать его здесь. Он сказал, что капитан остановился в одной из комнат трактира. Они посоветуются, и доктор тотчас же вернётся за мной. Если капитан даст добро, я окажусь на борту корабля вместе с моряками уже сегодня вечером. И тогда мне нужно будет всего лишь кормить медведицу и убирать за ней по пути в Лондон. Всего лишь!

Доктор, по-видимому, заметил мои сомнения и поспешил приободрить меня.

– Ты прекрасно сможешь делать всё это, не заходя в клетку. Мы выдадим тебе мётлы и грабли с длинными черенками. Ты будешь в полной безопасности. Даю честное слово.

Но я уже мысленно вернулся в клетку, вспоминая запах медвежьей шерсти, огромные чёрные когти и дыхание медведицы на своих щеках. В моих ушах до сих пор звучали рёв и ужасающий хруст кроличьей ножки, а перед глазами стоял глубокий багровый рубец на руке доктора.

Доктор ушёл, и я в очередной раз подумал, что, возможно, мне стоило остаться в поместье: там меня всегда могли накормить и обогреть. Правда, никому никогда до меня не было дела, кроме мамы, конечно же. И не будет.

Я спрятал ложку и нож обратно в котомку и положил её себе на колени. Гомон гостей в трактире постепенно становился всё менее отчётливым; теперь он скорее напоминал монотонный убаюкивающий рокот, поглощающий все другие звуки. Беспокойство внутри меня улеглось, и я ощутил приятное тепло и тяжесть. Мои веки сомкнулись, и я начал судорожно моргать. Скрестив руки на столе, я опустил на них голову и предался потоку тяжёлых воспоминаний.

* * *
Я не мог точно сказать, когда это началось, но уже много лет меня не покидало ощущение, будто я потерпел кораблекрушение и оказался на чужом берегу среди дурных, неподходящих людей. Мне было негде укрыться от игр в войну, в которых я всегда проигрывал; от боёв на лошадях, которые я ненавидел; от игр в утопленников, в которых я чудом оставался жив. Я никогда не смог бы добиться расположения ни сводных братьев, ни отчима. Я был меньше и темнее, чем они, и походил на своего валлийского папу больше, чем на маму.

Я просил отчима разрешить мне объезжать лошадей вместе с ним, но он говорил, что я слишком мал для такой работы и к тому же он уже давно собирался поручить это дело Хальвдану. Тогда я попросил разрешения ухаживать за любыми другими животными, но отчим не позволил мне даже этого. Он отправлял меня рвать камыш, или рубить деревья, или чинить заборы вместе со слугами, которые и подавно не нуждались в моей помощи.

И я сбежал. Сбежал из дома в предрассветный час, холодным майским утром 1252 года от Рождества Христова, захватив с собой холщовую котомку с письмом из Уэльса, ясеневой ложкой в коробочке и маленьким острым ножом. Я умыкнул два пенни из-под половицы, где отчим прятал деньги; верну когда-нибудь потом. В погребе взял большой кусок сыра, несколько полосок солонины и лепёшку. Я надеялся, что этих припасов хватит до Бергена, где я рассчитывал найти корабль, отплывающий в Уэльс, и начать новую жизнь.

Я знал, что маме было бы легче, если бы я сообщил ей о своих планах, а не исчез посреди ночи. Но я боялся, что она начнёт плакать и отговаривать меня. А ещё мне хотелось чувствовать себя важным – ходить в походы с принцами и занимать достойное место в мире настоящих мужчин. Я решил написать маме позже, когда найду родственников отца.

Я шёл пешком до рассвета, а потом незаметно залез в телегу к меднику, следовавшему на юг. Ближе к полудню повозка остановилась у трактира, и я, соскочив с неё, перебрался в фургон аптекаря.

В середине четвёртого дня, преодолев сотни лиг пешком и сменив девять телег и фургонов, я наконец въехал в порт Бергена в повозке, запряжённой пони. Последний отрезок пути я прятался под заячьими и лисьими шкурами. Голова трещала от недосыпа, ноги были стоптаны и покрылись мозолями, а спина болела от тряски по грязи и колдобинам.