Пусть простить меня невозможно

Попался, сука, конечно, попался. Ты не мог не клюнуть. Я этот план месяцами продумывал.

– Я хочу, чтобы обе линии слились в одну и стали одной компанией, которая принадлежала бы нам с тобой вместе. Твои связи, твой товар – мои линии. Все наше. Весь мир, как на ладони. Че хотим, то и возим.

– Хитрый сукин сын. Я думал, ты захочешь проценты?

– Зачем? Я ведь тебе тоже не предлагаю проценты. Я предлагаю нашу общую долю. Ты вносишь меня в совладельцы, а я тебя. Все в шоколаде.

– Я подумаю над этим. Сукин сын… Как ты получил линию? Как?

– Так, как ты бы не смог.

– Трахнул кого-то? – и снова заржал.

***

Вышел из дома и силой дернул воротник, чтобы вдохнуть воздух полной грудью. Я блефовал. Не было у меня никакой дальневосточной линии. И мне нужно было, чтоб мне помогли блефовать дальше. Спина нужна. Прикрытие. Я сел в машину и погнал к Графу. Пора ему вливаться в процесс, один я не справлюсь.

– Мне нужна подделка. Настолько четкая, настолько юридически красиво оформленная, чтоб он не подкопался.

Андрей молча курил и смотрел на меня, раздумывая.

– Мы пару раз провернули такую фишку с Ахмедом. Попробуем провернуть и с этим боровом. Но может не прокатить. Когда нужна бумага?

– Думаю, завтра он созреет для разговора. Захочет побыстрее обтяпать дело.

– До завтра документы будут у тебя. Уверен, что он не позвонит самому владельцу, уточнить детали?

– Не уверен, но у меня нет другого выбора.

– Они враги. Не думаю, что будут общаться.

– Хорошо. Жду от тебя курьера с бумагами.

Встал из-за стола, но Андрей удержал меня.

– Оксана была здесь.

– Когда?

Неожиданно. Зачем Оксане приезжать к Воронову. Они едва общались.

– Спрашивала меня о бумагах, и насколько важно их вернуть обратно. Много всего спрашивала.

– Когда это было?

– Не помню точно, до твоей свадьбы с этой… сучкой. Я сказал ей, кому в лапы попали документы, и чем это чревато для всех нас. Она хотела знать. Я не мог промолчать. Ни хрена не могу понять – вы что-то затеяли? Оба? Или по одиночке? Я занят этим мудаком Ахмедом.

– Сказал ей?

Мне сейчас было не до чеченской братвы. Я весь на нервах, натянут, как струна, и у меня отвратительное ощущение, что я ни черта не понимаю, совершенно.

– Да, сказал. А что? Почему ты так разнервничался, или это был секрет?

Я вскочил с кресла.

– Нет. Не секрет. Черт! Твою ж мать!



***

Черт! Какого хера происходит? Чего я не знаю? Вернулся к дому Зарецкого. Сидел в машине, ждал пока выйдет Оксана. Если бы она не вышла, я бы ворвался туда и убил гребаного генерала. Но она вышла ближе к полуночи, села в такси. Набрал своего человека.

– Подхвати машину серого цвета, номер ****, на перекрестке между Свердлова и Пушкинской. И веди до победного. Глаз с Оксаны не спускай. Давай. Меня держи в курсе: куда поехала и к кому. Рядом будь постоянно. Адрес мне потом скинешь. И… это, чтоб она тебя не заметила.

Сам к ней домой. Пока ее нет, посмотрю, что я мог упустить. У меня был ключ. Когда покупал квартиру, подло оставил себе один экземпляр. Не мог не оставить. Я привык знать, где она, что с ней, быть частью ее жизни. И эта гребаная привычка осталась внутри меня.

Включил свет, прошел по квартире… ощущая, как меня всего охватывает холодом, сковывает льдом. Такое впечатление, что она здесь не жила. Постель застелена и застелена давно. Она там не спала, а если и спала, то очень давно. На полу около десяти чашек из-под кофе и ее шаль. Она любила в нее укутываться и садиться в кресло. Наклонился и поднял ее, поднес к лицу, втянул запах духов, тела, волос. Бл***дь, как же я скучаю. Как же мне без нее херово.

Ощущение будто без кожи остался, и меня передергивает от самого ничтожного прикосновения воспоминаний к истерзанной плоти.

Сел там же на полу, возле пустых чашек, закурил, облокачиваясь о стену. Что ж ты не спала по ночам, Оксана? Разве ты не получила то, чего хотела? Разве ты не ушла от мужчины, которого больше не любишь? Разве я не отпустил тебя, как ты меня просила? Или страдала по нему? Оплакивала своего мертвеца?

Взгляд упал на стол, и я вздрогнул. Так бывает, когда увиденная картинка не вписывается в восприятие, выбивается из него, вырывается какой-то выпирающей, вульгарной откровенностью. Как выставленное на показ голое тело. А здесь выставленная напоказ душа. Не моя. Ее душа. Фотографии. Несколько…. Нет, в них нет ничего удивительного. Это фото наших детей. По отдельности, вместе. С Оксаной, с нами…. у меня в кабинете такие же. Я помнил тот день, когда мы отпечатали их и забрали домой. Точнее, то утро. Выходной. Ее мама с детьми уехала в торговый центр. И мы впервые одни дома…


«– Я забираю эту фотку.

– Да сейчас! Я забираю!

Схватил Оксану за руку, пытаясь отнять снимок, но она вывернулась и побежала по дому, заскочила в комнату, потом в другую, и я не могу поймать чертовку, хватаю за свою рубашку, которая болтается на ее голом теле, но она уворачивается и убегает. Ее волосы струятся по спине легким облаком. Мелькают пятки, рубашка прилипает к голым ягодицам, и подпрыгивает грудь.

– Не отдам, не отдам.

Забралась на стол и дразнит меня, крутит фото у меня перед носом, а мне снизу видно все… И крышу сносит мгновенно. Психанул, схватил за ноги, опрокинул на столешницу, когда вошел в ее тело, зажимая руку, выхватил снимок – а там я. Один. В белой рубашке, смотрю в камеру и смеюсь. Она фотографировала, когда я одевался. Волосы все еще взъерошены ее руками.

– Я все равно заберу себе… Буду смотреть на тебя и сходить с ума. Смотреть… на моего мужчину.

– Забирай!

– Как же безумно я люблю тебя, Руслан»

И вот он этот снимок лежит у нее на столе. Измятый, без рамки, потертый по углам, весь в каких-то водяных разводах. И это диссонанс. Это, мать ее, такой диссонанс, что мне кажется, я сейчас взвою.

На кой хер ей мое фото, если она другого любила?… Зачем ей мое гребаное фото? Зачем?!

Подошел к ее шкафам, распахнул дверцы. Пусто. Она даже вещи не выложила. Схватил сумку и вытряхнул ее содержимое. Не знаю, что искал. Наверное, хотя бы одну фотку ее обожаемого любовника. Хотя бы одну! Должна же быть. Те, где она с ним. Те, которые меня отравили. Из-за которых я рвал того ублюдка на куски и рвал бы снова. Грыз зубами, отрывая по куску его плоти. За то, что она к ней прикасалась. За то, что смотрела на него.

Нет. Ни одной. Может, под подушкой? Женщины сентиментальны. Отшвырнул покрывало, подушки и медленно опустился на колени, не веря своим глазам. Да, у нее под подушкой была фотография… Наша. Где мы с ней вдвоем. На мотоцикле. Нас сфоткал какой-то чокнутый фрик на автостраде. Мы тогда ехали куда глаза глядят. Просто гнали мот и орали дурацкие песни. Она раскрывала руки, как крылья, сзади меня, зажимая мои бедра своими коленями, и кричала:

– Мы летим, мы теперь птицы. Свободныеееее птицы, Руслаааааааан.

Подошел обратно к столу и открыл ноутбук. Где-то здесь эти самые проклятые фотографии, где-то здесь у нее на компьютере. Я их нашел сразу. В единственной папке на рабочем столе. Закурил, прежде чем посмотреть хотя бы на одну. Потом листал и снова листал. Скрипел зубами, сдавливал кулаки. Хотел закрыть, но вместо этого фото увеличилось как назло во много раз. Я хотел закрыть и не смог. Взгляд замер на ее руке. Она лежала на плече ублюдка. Точнее, висела. Расслабленная, с полусогнутыми пальцами. Перевел взгляд на вторую руку – также безвольно висит. Нет страсти, нет сжимания, скольжения. Лихорадочно передвинул кадр на лицо. Глаза закрыты.

– Бл*******дь! Она спит! Она, твою, гребаную дивизию, она спит!

И еще одно фото, и еще. Здесь разные ракурсы, их много. Намного больше, чем она прислала мне.

Затягиваясь сигаретой, обернулся и посмотрел на вывороченную сумку, на ее вещи, сброшенные в кучу, и на бумагу, свернутую вчетверо и валяющуюся рядом с ними. Наклонился, поднял. Тряхнул, раскрывая.

«Я все равно сожгу это письмо, как и все те, что писала до него. Зачем пишу их – не знаю… Наверное, я привыкла обо всем говорить только с тобой. Каждый день, как на дне черной ямы, как в могиле. Хочу дышать, а у меня в горле, в глазах, в ушах сырая земля. И все мысли только о тебе. Я больше не слушаю музыку, я не могу вдыхать сигаретный дым… я не могу спать. Без тебя. И это больнее, чем тогда, когда я думала, что ты мертв. Теперь ты мертв только для меня.

Но ведь я сама виновата… Да, так бы ты сказал и говорил мне уже не раз. Конечно, я виновата, Руслан. Виновата в том, что так безумно люблю тебя. Виновата в том, что не нашла иного способа спасти наших детей и тебя. Мне было легче раздробить себя, перемолоть в мясорубке, чем позволить кому-то отнять у меня самое дорогое – тебя и детей. Лучше вдали от вас, но знать, что вы живы. Нет, у меня не было другого выбора. Я его не видела. Ты бы не дал мне все сделать самой, и они бы тебя убили. Я так хотела научиться ненавидеть за то, что ты не понял, не почувствовал, не увидел… но это правильно. Так и надо. Чем ты дальше от меня, тем лучше.

Но как же это больно любить тебя и играть каждый день иное, пытаться убедить тебя и видеть, как у меня получается. Видеть в твоих глазах отчаяние, сменяющееся ненавистью ко мне… А я умираю вдали от тебя. Медленно сгораю, превращаюсь в пепел. Как же это больно – отрывать от себя свою душу и отпускать… смотреть, как она ушла вместе с тобой. Как ты топчешь ее, как вытираешь об нее ноги… когда там с другой забываешь обо мне. Но это конец, Руслан. Это наш финал… где обратного пути нет. И пусть простить меня невозможно, но ты знай – я любила только тебя и никогда… ни в одной своей мысли не предала нас. Прости меня, за все. Прощай. Надеюсь, ты все же будешь счастлив… я всегда знала, что наша любовь обречена. Такие, как мы, слишком мимолетны».



Внутри творится какой-то раздрай. Я впервые, как слепой пес, тыкаюсь из угла в угол и не пойму куда идти. Даже нюх отказал. Как поворот не туда. И я свернул в какую-то безнадежную дыру, в беспросвет самый настоящий. Провел пальцами по фотографии и рухнул на постель, лицом вниз, в матрас. Какое-то время так и лежал. Потом вскочил и схватил свой сотовый. Набрал Прохора, который «вел» Оксану. А там длинные гудки и ни ответа, ни привета. Неприятное ощущение, и сводит скулы, деревенеют ноги и руки. Мне это не нравится.

Ключи от машины со стола прихватил, к двери бросился, вернулся сцапал наше фото с ее кровати, сунул в карман и через одну ступеньку по лестнице вниз, сломя голову, на ходу нащупывая ствол в кобуре сзади.

Со всей дури давлю на газ и набираю Леху.

– Что там с Прохором? Пробей, где его тачка? Он мне не отвечает! Смотри сейчас, пока я на телефоне.

– Стоит уже больше часа в каком-то захолустье. Не уезжал, с тех пор как приехал.

– Адрес скинь.

– Две секунды у тебя на сотовом.

– Давай.

Приехал в какой-то ужасный район, злачное место, рассадник наркоманов. На каждом шагу барыги и кайфушники. Ширяются прямо на улице. Что она здесь забыла? Зачем приезжала в этот гадюшник? К кому? Что ты скрывала от меня, Оксана? Какого черта оговорила себя? Найду тебя и душу на хрен вытрясу! Убью тебя лично! Сверну твою тонкую шею!

Остановил машину, издалека вижу неприметный старый внедорожник Прошки. Снова его набрал – тишина. Уснул, что ли? Иду к его машине, вижу, что за рулем сидит. Точно уснул. Говорил ему, чтоб отпуск взял. После рождения мелкого на ходу вырубается. Я к передней двери крадучись подошел, распахнул резко, и Прохор мне в ноги вывалился, по сиденью кровь растеклась, на асфальт капает. Я палец к шее чуть ниже уха прижал. Выматерился, глаза мертвого Прохора прикрыл и ствол тут же вытащил, щелкнул затвором и к дому. Внутри все холодеет. Паника охватывает постепенно. Вначале клещами за затылок, потом сильными уколами между лопаток вдоль позвоночника. В подъезд вонючий зашел и по лестнице поднимаюсь, оглядываясь на каждую дверь, прислушиваясь. Мне страшно, я весь потный от напряжения и ужаса, что могу увидеть то, с чем никогда не смирюсь, то, что убьет меня самого на месте.

На самом последнем этаже одна из дверей распахнута настежь. Бросился туда.

– Оксана! Ты здесь? Оксанааааа!

Мебель разворочена, все на полу валяется. Как будто кто-то сильно сопротивлялся. Бойня здесь была страшная, лампочка все еще раскачивается в коридоре и поскрипывает. Я в комнату сунулся с пистолетом в вытянутых руках – никого. На кухню бросился. Пот течет по глазам, в рот.

– Оксана! – резкий выпад из-за двери, а на полу мужик какой-то лежит лицом вниз. Наклонился к нему и рывком к себе развернул.

– Твою ж мать! – назад дернулся.

На меня смотрели глаза того, кого я лично закапывал в могиле несколько лет назад живьем.