Просто Маса

— Почему?!

— Так она же ни бельмеса по-японски не знает! Только по-английски лопочет! Кому нужна шлюха, не способная спеть песню или проворковать: «Как вы прекрасны без хакама, господин»? Откуда же мне было знать, если с виду она нормальная японка?

— Где девочка сейчас?

— Еще утром ее сплавили в Синдзюку. У нас там, за городом, теперь филиал. Оябун говорит: хорошее место, с большим будущим. Потому что...

— Плевать мне, что говорит твой оябун! Кому отдали девочку?

— У нашего гуми в Синдзюку есть один клиент, фамилия его Кикуи. Берет совсем молоденьких девок, которые смазливые, но почему-либо не годятся в шлюхи — тупые совсем или бездарные. Он делает «новые сюнга»: это как старинные непристойные картинки, только не рисованные, а фотографические. Они хорошо идут. Четверть доходов Кикуя отдает нам.

Бедная Глэдис попала в лапы к порнографу!

— Как его найти, этого Кикуя?

— Где ему быть? Наверно дома сидит. У него там же и студия. Синдзюку ведь не разрушен, там очень твердая земля.

— Он девочек только фотографирует? — хмуро спросил Маса.

— Сначала дрессирует, как собачек.

Нужно как можно быстрей вытащить ребенка из этой клоаки, сказал себе Маса.

— Давай адрес!

— Адреса не знаю. От железнодорожной станции Синдзюку нужно по улице Касю пройти два квартала на запад, потом повернуть в северную сторону, через пустырь...

Маса слушал, запоминал, а сам решал, что ему делать с этим плохим человеком, исчерпавшим свою полезность. Раньше не колебался бы — прикончил, и дело с концом. Потому что придерживался концепции, гласившей, что чем в мире меньше грязи, тем мир чище. Но во время русской гражданской войны все считали друг друга грязью и чистили мир, чистили, а он становился только грязней. Наверное, чистота достигается какими-то другими способами. Надо будет об этом на досуге поразмышлять.

Дослушав, Маса сказал:

— Убивать тебя я не буду. И к оябуну не пойду. Потому что уговор есть уговор. Но когда восстановится Порядок, до тебя доберется полиция за убийство верного слуги Сабуро. Можешь не сомневаться. А это тебе за серьги.

Он взял мерзавца за ухо, вывернул и половинку оторвал. Было немного трудно, но приятно. Трехбровый громко завопил. Все-таки он был не настоящий якудза.

— Будешь теперь Трехбровый, но Одноухий, — объяснил Маса на прощанье, когда крик стал немного потише.

Охо-хо, думал одинокий ронин, быстро идя по пустой улице. Тащись теперь на другой конец темного разрушенного города, а ведь мне не пятьдесят лет!

Однако надо было поспешать. Девочку отправили в Синдзюку еще утром, а уже глубокая ночь. Трехбровый сказал, что порнограф девочек «дрессирует, как собачек», — вряд ли ходить на задних лапах.

Тяжело вздохнув, Маса перешел на мерную рысцу. Хоть ему было и не пятьдесят лет, но бежать так он мог долго.





ВЫГОДЫ БЕЗДЕТНОСТИ





Одинокий ронин рысил по печальным улицам, освещенным печальной луной. Повсюду — в районе Асакуса, в Нихонбаси, в Канда — вокруг были лишь развалины и пепелища. И вдруг, на широкой площади, открылся вид на совершенно целые стены императорского замка. Приземистая громада древней цитадели стояла несокрушимо, будто сама империя, возникшая два с половиной тысячелетия назад. Взгляду, привыкшему видеть только развалины, зрелище показалось каким-то противоестественным. Еще фантастичней его делала огромная толпа молчащих людей. Они стояли и просто смотрели на стены. Ночью. Посреди выжженной пустыни, в которую превратился Токио.

Им был нужен не император. Все знали, что в столице его нет. Его нигде не было, императора Тайсё. В японских газетах об этом не писали, но каждый знал, что государь — тень человека, что он сумасшедший. Его не выпускали на публику уже года два — с тех пор, как на церемонии открытия парламента император не стал произносить речь, а свернул ее в трубочку и принялся разглядывать депутатов через воображаемый окуляр. Народу нужен несокрушимый замок, неподвластный землетрясениям и пожарам. А кто именно за его стенами и есть ли там кто-то вообще, большого значения не имеет. Что здесь таинственней — замок или народ, еще вопрос. Маса пообещал себе, что поломает над этим голову после, но сейчас нужно было бежать дальше, спасать испуганную девочку с японской внешностью и английской душой. Вот чей мир рухнул еще сокрушительней, чем Токио. Тайфун, пожар и потрясения для Глэдис Тревор не закончились, их неистовство только нарастает. Может быть, прямо сейчас, в эту минуту, гнусный порнограф Кикуи...

Но о том, что может вытворять с бедняжкой гнусный порнограф, Маса себе думать запретил. Вытер с бритой макушки пот, побежал дальше, прочь от заколдованного замка и заколдованной толпы.

Императорский дворец словно прикрыл собой всю западную половину города от беды. Следующий район

Ёцуя сохранился почти полностью: и дома, и ограды. Только в зданиях европейской конструкции растрескались стекла, и, конечно, не работало электричество. Но меланхоличная луна вежливо освещала таблички с названием улиц и кварталов. Правда, Маса плохо знал столицу и больше ориентировался по звездам. О них и стал размышлять, ибо просто так бежать очень скучно.

В одной ученой статье, которая когда-то лежала у господина на столе, вся в карандашных подчеркиваниях и даже с восклицательным знаком на полях, было написано, что, согласно новейшей гипотезе Большая Вселенная представляет собой нечто вроде воротника жабо или ленты Мёбиуса (в этом месте и стоял жирный восклицательный знак). Расстояние между двумя малыми вселенными может быть невообразимо огромным, если двигаться по прямой, но в то же время микроскопическим, если проткнуть воображаемой иголкой полотно и преодолеть зазор до следующего слоя. Живя в России, Маса перешел в православие — не из-за веры, а из-за верности: служишь стране — исповедуй ее религию. Но буддистская концепция бесчисленных перерождений все равно манила больше. Только — думал он теперь — души не перерождаются из одного земного тела в другое, а перемещаются за иглой, протыкающей ткань бытия, и попадают в соседнюю вселенную. Она находится рядом, на расстоянии выдоха — того самого, последнего, с которым жизненная энергия уходит из этого мира в тот. Может быть, господин совсем близко, и их новая встреча не за горами. Думать про это было утешительно, посматривать на мерцающие звезды отрадно. Ноги отстукивали по мостовой километр за километром. Время летело быстро.

Уже в Синдзюку пришлось немного поплутать. Район был паршивый, в основном состоявший из лачуг и бараков. Ателье «Кикуя» в конце концов нашлось: одноэтажный кирпичный дом с облупившейся штукатуркой, спрятавшийся в глубине замусоренного тупика. Обычно в витринах фотомастерской висят снимки молодоженов, щекастых младенцев, стариков с медалями, а тут вместо витрин — окна со ставнями, будто зажмуренные глаза. Несмотря на глухой, предрассветный час сквозь щели сочился яркий электрический свет и раздавалось жужжание — работал генератор. В нехорошем доме не спали.

У Масы сжалось сердце.

В японское жилище, сделанное из дощечек и бумаги, он просто вломился бы, как волк в сказке про трех поросят, но в «Кикуя» дверь была окована железом. Пришлось стучать.

— Кто это в такое время? — откликнулся встревоженный мужской голос.

— Клан Урррага! Открррывай, Кикуя! — заорал Маса с раскатистым рыком, будто заправский якудза.


— А в чем дело?

— Тебе записка от самого оябуна! Отворряй живо, бакаяро!

Лязгнул засов, дверь приоткрылась, в щели, поверх стальной цепочки, сверкнул глаз. Цепочка — чепуха. От удара ногой дверь чуть не соскочила с петель, цепочка лопнула, а стоявший за нею человек шлепнулся на пол.

Кикуя был плюгавый, при подкрученных усишках, с расчесанными надвое, припомаженными волосами. И — о, мерзкий растлитель! — без пиджака, без брюк, в одной манишке и кальсонах.

Схватив порнографа за шею обеими руками, Маса высоко поднял его и прижал к стене — так что ноги негодяя не доставали до земли.

— Работаешь, тварь? Без штанов?

— Разделся, да... Жарко из-за ламп, — пролепетал Кикуя. В его широко раскрытых глазах застыл ужас.

— Где она?

— К-кто?

Из глубины дома раздался звонкий голосок:

— Hey, Georgey!

— Здесь еще и Джорджи? — зашипел Маса. — Кто это?

Правая рука опустилась в карман, нащупала «браунинг». Тщедушного фотографа на весу без труда удерживала и одна левая.

— Это мое имя — Дзёдзи... — пролепетал Кикуя. — Она англичанка, поэтому зовет меня Джорджи...

— Where are you, Georgey? — В голоске зазвучали капризные нотки. — I am hot!

Отшвырнув фотографа, Маса кинулся в комнату.

Это была студия, залитая ослепительным светом. Перед задником, аляписто изображавшим японский сад, сидела куколка в парчовом кимоно, с высокой прической «симада». Куколка была неописуемо прекрасна — даже дыхание перехватило.

— Красивая, да? — шепнул сзади в ухо Кикуя. — Никогда таких не видел. Прямо сказочная принцесса!

— Вы кто? — недовольно сказала принцесса по-английски. — Ассистент Джорджи? Не стойте. Идите сюда, поправьте мне воротник. Он жесткий, впивается в шею. Джорджи, снимай скорее, мне жарко!

Опомнившись, Маса бросился к девочке.

— Ты цела? С тобой все в порядке?

Глэдис обрадовалась:

— Вы говорите по-английски? Слава богу! А то Джорджи — через пень колоду, по десять раз нужно повторять. Скажите ему, во-первых, что шоколад я уже весь съела и хочу еще. Во-вторых, что у меня чешется голова под этим чертовым париком. И в-третьих, что мне уже надоело это кимоно, я хочу поскорей попробовать вон то, лазоревое.

Тоненький пальчик показал на вешалку, где висели наряды.

Не похоже было, что ребенка истязают. Но все же надо было проверить.

— Сейчас, милая. Я только немножко поговорю с дядей.

Маса схватил фотографа за локоть, отволок в угол.

— Ты надругался над девочкой?

— Что? — не понял Кикуя.

Выражение было из прежних времен. Теперь, кажется, его уже не употребляли. Маса вспомнил другое, юридическое:

— Ты производил с несовершеннолетней развратные действия?

— Ну что вы! Она такая красивая! С нее хочется пылинки сдувать!

— Раздевал? Делал похабные снимки?

Порнограф удивился:

— Зачем бы я стал ее раздевать? Там пока и смотреть не на что. Наоборот, я ее одевал в разные наряды. Сделал много потрясающих снимков. Напечатаю открытки, раскрашу — будут расходиться лучше всяких сюнга. Вы только посмотрите на нее...

И с восхищением уставился на Глэдис.

— I am out of chocolate! And I am devilishly hot! — сердито воскликнула девочка.