Просто Маса

Жену поучи свою, Ронин.





А спасибо не сказал, хоть и японец. Большевики, они такие.

...Потом, выполняя долг вежливости, Сандаймэ, конечно, пригласил гостей выпить чая к себе в шатер. Там у клана «Хиномару», тоже оставшегося без крыши над головой, находился «бакуфу» (это слово, собственно, и означает «походная ставка в шатре»).

Теперь, на правах уважаемого сенсея, который, с одной стороны, помогал создавать иокогамскую полицию, а с другой стороны, был потомственным якудзой и отпрыском иокогамского гасиры, погибшего красивой смертью, Маса мог перейти к главному.

— У меня есть еще одно дело, — сказал он, сначала похвалив вкус чая. — Оно касается вас обоих. В Блаффе неизвестные преступники похитили тринадцатилетнюю девочку. Я взялся найти ее, пока злодеи не продали ребенка в публичный дом.

— Сибата-сенсей в свое время служил с Героическим Инспектором Асагавой, а потом искоренял преступления по всему миру, — объяснил капитан. Так торжественно он перевел «международный сыщик».

— Вы служите в полиции?! Вы, якудза?! — подскочил на стуле оябун.

Помогать полиции (разумеется, строго в установленных кодексом рамках) было допустимо, но служить в ней — никогда. Это означало предать свой род, и сидеть, распивать чаи с таким ренегатом честному якудзе было зазорно.

— Героическому Инспектору я только помогал. Вернее он мне. А потом я стал частным сыщиком, — успокоил щепетильного хозяина Маса.

— А, это другое дело. — Сандаймэ снова сел. — Однако зачем вы рассказываете про похищенную девочку мне? Расследовать такие преступления — работа полиции.

— Я тоже сейчас заняться этим не могу, — сказал Баба. — Какая девочка, что вы? Сами видите, что творится!

— Я обратился к вам обоим, потому что это вопрос чести. И для клана «Хиномару», чье доброе имя под угрозой. И для чести иокогамской полиции.

Эффект был достигнут. Сандаймэ и Баба повели себя одинаково: сдвинули брови и подались вперед. Хочешь, чтобы японский служивый и японский бандит тебя внимательно слушали, — скажи, что их честь и доброе имя под угрозой.

Маса начал атаку с капитана.

— Как начальник полиции Портового района вы, должно быть, ведаете всеми делами, касающимися иностранцев? В прежние времена было так.

— Так и осталось, — подтвердил Баба. — Мне приходится заниматься поножовщиной среди моряков, торговлей кокаином и морфием, вообще — любыми преступлениями, жертвами или виновниками которых являются иностранные подданные. Прежде чем получить эту должность, я сдавал экзамен по английскому. Но при чем туг иностранцы?

— Девочка — англичанка. Из очень влиятельной семьи. А похитили ее японцы. На глазах у многочисленных свидетелей-иностранцев. При этом одного человека преступники убили. — (Что убитый — японец, Маса уточнять не стал.) — Сейчас внимание всего мира будет привлечено к Японии. Сюда уже плывут специальные корреспонденты из Европы и Америки. Они обязательно накинутся на эту историю. Для западных репортеров история о белой девочке, утащенной желтолицыми чертями в свой азиатский бордель, будет лакомым подарком. — (О том, что Глэдис Тревор не совсем белая девочка, говорить тоже не следовало.) — Представьте себе, как будет выглядеть бездействующая иокогамская полиция и лично вы. Хуже того: представьте, как пострадает честь Японии.

Баба представил — и побледнел. Для японского служаки мысль о том, что из-за него пострадает престиж родной страны, невыносима.

Следующий шаг был — сделать капитана своим должником.

— Я знаю, у вас не осталось людей и нет возможности заняться поисками, — сочувственно произнес Маса. — Поэтому я помогу вам. Буду искать девочку сам.

— Правда?! Вы готовы исполнить работу полиции?! Сенсей, вы меня очень, очень выручите!

Полицейский дернулся вперед всем туловищем, застыл в поклоне.

— Да, я буду искать английскую девочку Глэдис Тревор. Но мне понадобится ваша помошь.

— Всё, что смогу, сенсей! Всё!

Так. Полдела сделано.

Маса повернулся к оябуну.

— Вас, Тадаки-сан, это преступление затрагивает ещё больше, чем полицию. Потому что убили слугу-катаги и похитили ребенка люди из якудзы. Не знаю, ваши ли это бойцы, но ведь вся Иокогама — территория клана «Хиномару». Подумают на вас.

Словом «катаги» якудза называют мирных обывателей, обижать которых без особой причины кодекс строжайше воспрещает. В народе знают это, потому и относятся к преступным кланам с уважением.

— У меня в гуми нет и не может быть мерзавцев, которые грабят и убивают катаги, тем более воруют девочек, — гордо ответил Сандаймэ. — Опять же «Хиномару-гуми» не опускается до работы с публичными домами. Это запрещено нашим Никёдо.

Кодекс Никёдо, что буквально означает «Путь Сострадания и Рыцарственности», у каждой гуми свой, вводящий дополнения и разъяснения к общим правилам. Чем кодекс строже, тем клан почтенней.

— Тогда еще хуже. — Маса сокрушенно поцокал языком — европейская привычка. Оябун странному звуку удивился. — Выходит, в вашем сима орудуют бойцы другого клана...

«Сима» («остров») — территория, подконтрольная гуми и зорко оберегаемая от чужаков. Всякое вторжение извне для клана — потеря лица и потому заканчивается войной между бандами.

— Ну да, я знаю, сейчас такой хаос, — деликатно вздохнул Маса. — Люди поймут, что вы не можете за всем уследить, и, конечно, извинят вас...

Оябун грозно зашевелил своими красивыми бровями. Оставалось подлить еще чуть-чуть керосина в огонь.

— ...Правда, некоторые наверняка подумают, что это ваши люди решили немножко подзаработать. Ну, да на каждый роток не накинешь фуросики.


Каменный кулак оябуна ударил по столику. Драгоценный старинный чайник подпрыгнул.

— Я знаю, как выглядит главарь, — быстро сказал Маса, пока Сандаймэ не ослеп и не оглох от ярости. — Может быть, вы его опознаете.

И перечислил приметы.

— Нет, такого человека у меня нет, — все еще взволнованно, но с явным облегчением молвил Сандаймэ. — Однако вы правы. Нельзя допустить, чтобы на «Хиномару-гуми» легла хоть малейшая тень. Негодяев необходимо найти и наказать Мой вакагасира знает всех мало-мальски заметных якудза области Канто. Подождите, я спрошу.

Он вышел из шатра.

Раздался громкий крик:

— Эй, Фугу ко мне! Живо!

Множество голосов подхватили:

— Фугу-сан! Фугу-сан! К оябуну!

Самое время для Кибальчича удрать, подумал Маса.

Капитан Баба сидел багровый, переживал за честь Японии. Вежливость предписывала смягчить напряжение светской беседой, поэтому Маса заметил:

— Тадаки-сан совсем непохож на потомственного якудзу. Говорит и держится, словно катаги.

— Он и не должен был стать якудзой. Отец, Тадаки Второй, прочил ему другую жизнь. Там был старший сын, которому полагалось унаследовать семейное дело. А младшего отдали в военное училище. Он стал офицером, отличился на войне с немцами, при штурме крепости Циндао. Но восемь лет назад произошло столкновение между кланами. Отец со старшим братом попали в засаду и погибли, гуми осталась без оябуна. Курано-сенсей написал своему воспитаннику, что долг предписывает ему вернуться. Потому что храбрых офицеров у империи много, а возглавить клан «Хиномару» больше некому. И Сандаймэ подал в отставку.

Уже в третий раз услышав имя «Курано», Маса решил, что пора разобраться с этим загадочным субъектом.

— Сам Курано-сенсей его призвал? Надо же!

— Никого другого Сандаймэ бы не послушал. Он очень любил армию, но согласился стать невольником чести. Ведь такому человеку, как Курано-сенсей, перечить не станешь.

Эти слова капитан сопроводил кивком на угол шатра, где в импровизированной почетной нише токонома, японском аналоге иконостаса, висел какой-то свиток с каллиграфией и большой фотографический портрет в серебряной раме. Должно быть, реликвии перенесли сюда из разрушенной резиденции клана.

Подойдя, Маса посмотрел на снимок, запечатлевший длиннобородого старца в строгом черном кимоно с гербами. Глаза патриарха были полуприкрыты, на челе пролегла строгая складка. Сразу видно: мудрец. На свитке прекрасной скорописью было начертано: «Хранить Кокусуй, Лелеять Кокутай». По-японски это звучало красиво, но когда Маса мысленно попробовал перевести изречение на русский, получилось не очень: «Хранить Суть государства и лелеять его Тело». Может быть, оттого, что у русского государства суть не вполне понятна, а тело слишком корпулентно — как такое лелеять?

— Это девиз патриотического союза Кокусуйся, «Общества Государственной Сути», которое создал Курано-сенсей, — пояснил капитан. — Теперь-то он удалился от дел, ему ведь далеко за восемьдесят. Но Учитель всегда остается Учителем.

На это Маса издал возглас «хээ», на русский язык вовсе не переводимый и обозначающий высшую степень уважительного восхищения.

— Как же из армейского офицера получился глава гуми?

— О, это прекрасная история — хоть мне, полицейскому, и не следовало бы ею восхищаться.

— Что за история?

Капитан оживился. Все японцы, даже служители закона, обожают рассказывать о подвигах якудза.

— У нас тогда объявился новый клан, «Коокай-гуми», «Клан Желтого Моря». Они разбогатели на китайской контрабанде и захотели утвердиться в Иокогаме. Очень были напористые, действовали нахрапом, будто и не японцы. Китайский дух развратил их. Никёдо «желтоморцев» даже разрешал пользоваться огнестрельным оружием, за это старые кланы их не уважали. Знаете, как они расправились с отцом и братом господина Сандаймэ? С ужасающей вульгарностью. Просто подстерегли на выходе из бани, да изрешетили из американских автоматов «томпсон».

— Ай-ай-ай, — не одобрил Маса, а про себя подумал, что от двадцатого века за бумажными сёдзи не отсидишься, как ни старайся.

— В «Хиномару» началось смятение. Некоторые хотели выбрать оябуном первого помощника Фугу, вы его видели. Он слывет человеком современным, открытым всему новому. С Курано-сенсеем спорить, конечно, не посмели, однако мало кто верил, что из катаги, бывшего военного, может получиться хороший оябун. Однако Сандаймэ всех удивил.

— Да-а? — поразился Маса, потому что рассказчик ждал именно такой реакции.

— Он пришел в штаб «Коокай-гуми» один, среди бела дня. Те были уверены, что это официальная капитуляция, тем более что Тадаки-сан надел парадное кимоно с широкими рукавами. Из этих рукавов он выхватил два меча и в мгновение ока зарубил оябуна с вакагасиру! Представляете? Вжих, вжих — и два трупа! — восхищенно хохотнул полицейский. — Остальные «желтоморцы» труханули и разбежались. Я же говорю, у них был слабый Никёдо и китайский дух.

— Все знают, что Тадаки-сан совершил двойное убийство, и при этом он на свободе?

Это было странно. В Японии так не бывает. За каждым преступлением здесь обязательно следует наказание. Иначе нарушился бы извечный Порядок и пострадал был Кокутай.

— Всё было, как положено. Тадаки-сан вызвал полицию, сдался, сел в тюрьму. А через несколько месяцев по амнистии в связи с коронацией императора Тайсё вышел на свободу. Его встречали, как героя, и никто в «Хиномару-гуми» больше не сомневался в новом оябуне.

Полог шатра откинулся, и показался невольник чести. Вид у него был довольный.

— А бровь правая или левая? — спросил у кого-то Сандаймэ, оборачиваясь.

— Левая, ояссан, — ответил голос вакагасиры.

Войдя в палатку, оябун объявил:

— Есть один якудза, совпадающий по приметам. Имени Фугу не знает, а прозвище у этого человека Трехбровый. Он гасира в токийском клане «Урага-гуми», который опекает веселые дома в районе Ёсивара. — Сандаймэ поморщился. — Клан не из солидных. Разболтанный, гасиры не слишком слушаются оябуна. Оно и понятно. Кто кормится от шлюх, заражается дурными болезнями.

Похоже на правду, сказал себе Маса. Всё складывается. Очень возможно, что Трехбрового отрядили ловить в разрушенных кварталах пригодный живой товар, а пограбить гасира решил для приработка.