После войны

– Так, так. Что у нас тут?

– Вот. – Рэйчел отступила от стола.

Льюис окинул его взглядом. Стол был накрыт на восьмерых и сервирован как положено: серовато-зеленый веджвудский обеденный сервиз, любезно предоставленный Вооруженными силами Его Величества; серебряный канделябр, принадлежавший его матери (единственное имеющееся у них фамильное серебро); салфетки с изображением достопримечательностей Лондона и свинцовый хрусталь Люберта, безусловное украшение всего этого парада. Какие тосты произносились с этими бокалами? Какие полные надежд лица отражались в их гранях? Радовало то, что Рэйчел вернулась к своей былой практике разрисовывать именные карточки: женские – цветочным орнаментом, мужские – скрещенными мечами или ружьями.

– Выглядит великолепно. – Льюис постарался отогнать мысль о том, что всего в нескольких милях отсюда люди едва ли не умирают от голода. Кроме того, прием был отчасти его идеей, вызовом Рэйчел – и она его приняла. У нее появилось дело, она ожила, и Льюис, наблюдая за ней, испытывал прежнее приятное возбуждение.

– Сьюзен настаивает на том, чтобы сидеть рядом с тобой, поэтому, для симметрии, я сяду рядом с майором Бернэмом. Миссис Элиот посажу в середине, рядом с твоим капитаном Томпсоном, с другой стороны от майора. Как думаешь, они поладят?

– Еще как.

– Ты ведь не станешь с ним спорить? Сьюзен говорит, вы еще не встречались с глазу на глаз.

– Я буду паинькой.

– Можешь говорить о чем угодно – о крикете, о погоде, даже о политике. Только не о работе. Пожалуйста, Лью? Ради меня?

Было в ней что-то новое. После той метели она приняла на себя роль хозяйки дома. Прислуга слушалась ее беспрекословно – оно и к лучшему. Она ходила на утренний кофе с «Командой», как называли себя женщины, познакомившиеся на «Эмпайр Халладейл». И снова эти нежные словечки…

– Так? Нет, не так. – Рэйчел начала раскладывать карточки на тарелки, но на полпути остановилась. – Карточки должны быть на тарелках или на салфетках?

– Неважно. Никто и слова не скажет.

– Это как раз те вещи, которые полагается знать жене губернатора. Селия непременно что-нибудь брякнет. За что это она тут недавно критиковала меня? Ах да. Я сказала: «Прошу прощения?» А она: «что?», а не «прошу прощения». – Рэйчел передразнила зычное фырканье миссис Томпсон. – И еще что-то насчет подачи зелени на обед. Не зелень, говорит, а овощи, моя дорогая.

Рэйчел вернулась, перекладывая именные карточки с тарелок на салфетки. Льюис переложил свою карточку на салфетку, отметив, что жена выбрала его любимые – с вышитыми войсками на Мэлле. Он открыл карточку – изящно вычерченные скрещенные ружья.

– Ты нарисовала для меня ружья.

– А ты бы предпочел цветочки?

Дразнящий, лукавый тон, взгляд через плечо – да она флиртует! Вот так сюрприз.

– Ну? Что думаешь? На самом деле?

– Я думаю, – он попытался найти другое слово, не «замечательно», – потрясающе.

Он коснулся ее руки и удивился, когда она сжала его пальцы. Он никогда не мог до конца разгадать такую женщину, как Рэйчел, но чтобы разгадать этот шифр, спецы из Блетчли-Парк[67] не требовались.

– Давай?

– Только придется по-быстрому.

– А где Эд?

– Он наказан.

– За что?

– За то, что поздно пришел, играл с какими-то местными мальчишками. Все в порядке. Мы поговорили. Будет неделю ложиться пораньше.

В комнату вошла Хайке, присела в книксене, опустила глаза – сообразила, что явилась не вовремя.

– Bitte. Телефон, герр Морган.

– Спасибо, Хайке. – Льюис подождал, когда горничная уйдет.

– Кто бы это мог быть? – спросила Рэйчел.

Льюис вздохнул. Подключенный к коммутатору телефон принимал сигнал только из одного места – его штаб-квартиры. И если позвонили сюда, значит, что-то срочное.

– Ответишь?

Его как будто тянули в разные стороны две лошади: крепкая работяга долга и норовистый арабский скакун желания.

– Я быстро.

Через несколько минут он нашел Рэйчел перед зеркалом в ванной: в одних трусиках, она прикладывала ожерелье к обнаженной груди.

– Ты бы запер дверь, – сказала она.

Он закрыл, но не запер.


– Что-то случилось? – обернулась она.

– Беспорядки на заводе.

– О…

– Несколько человек застрелены.

– Но, Льюис… ты не можешь уйти сейчас. Гости будут уже через час.

– Дорогая, мне очень жаль. Я постараюсь вернуться… до конца вечеринки.

Она уронила тяжелое ожерелье в раковину и прикрыла грудь правой рукой.

– Тогда иди. Спасай Германию. – Она проговорила это с прежней усталостью, не зло, но с какой-то безнадежностью. А потом, все еще прикрывая грудь рукой, отвернулась.



Рэйчел открыла парадную дверь в ярко-синем, расшитом блестками вечернем платье с низким вырезом – на довоенных вечеринках превзойти его в элегантности не удалось никому из женщин. Волосы были убраны вверх, открывая шею и лицо, ожерелье из лазурита притягивало взоры к высокой груди. Она разоделась нарочно – заглушить голоса у себя в голове и показать гостям, что она бодра и даже без мужа прекрасно может со всем справиться. Ей тридцать девять. Ее рано списывать со счетов.

Сьюзен Бернэм признала поражение еще до того, как сняла пальто.

– Рэйчел Морган, ты постаралась за всех нас! – Она вручила хозяйке пропитанный вином бисквит в тяжелой стеклянной вазе. – Тут шерри столько, что хватит на отдельную вечеринку. И напомни, чтобы я не забыла потом забрать посудину.

– Ты выглядишь… как из романа Толстого, – заявила миссис Элиот.

– Стараюсь, Памела. Ты тоже чудесно выглядишь. Вы обе. – Рока гости передавали пальто Рихарду, она весело объявила: – Где-то там что-то случилось. Льюис шлет всем свои извинения и надеется, что успеет вернуться к десерту. Или следует говорить «пудинг», Селия?

– Только «пудинг». «Десерт» для других чинов. – Уверенная в своей роли знатока этикета, миссис Томпсон даже не заметила поддразнивания.

Рэйчел твердо настроилась не дать гостям мусолить новость об отсутствии Льюиса. Устояв под первым залпом – «Какая жалость!», «Как обидно!», «Бедняга», – она жестом пригласила всех к камину, где Хайке уже ждала с напитками. Вскоре Элиоты, Томпсоны и Бернэмы потягивали розовый джин и провозглашали тосты за воссоединение Команды, а Льюис был благополучно забыт.

– Ну вот мы и снова все вместе, – сказала Рэйчел, поднимая свой бокал. – За Команду!

– За Команду! – подхватили женщины.

– Забавно, с какой нежностью я вспоминаю теперь наше путешествие, – заметила миссис Элиот. – Меня тогда постоянно тошнило.

– Хорошо, что сейчас вы не на этом корабле, – внес свою лепту капитан Элиот. – Море замерзло.

– Официально самый холодный декабрь за всю историю метеонаблюдений, – подхватил капитан Томпсон. – В Кэмберли все говорят, что не помнят ничего подобного. Десятифутовые заносы в Кенте. Минус двадцать в Девоне.

– По крайней мере, у них есть отопление. И еда. – Вечная совесть Команды, миссис Элиот, как всегда, вернула их из-за моря на твердую, заснеженную землю Гамбурга. – В здании, которое мы используем сейчас под школу, замерзли чернила. А вчера я видела какого-то мальчишку, он рылся в наших мусорных баках и вылизывал пустую банку из-под рисового пудинга. Он был в халате, а ноги обернуты газетами. Такой несчастный.

Миссис Бернэм вздохнула:

– Памела, можно хоть один вечер не вспоминать о вселенских страданиях?

– Уверена, ты с этим справишься, Сьюзен, – сказала Рэйчел, бросив на подругу выразительный взгляд, говоривший: «Сегодня я буду задавать тон!» – и повернулась к миссис Элиот: – Как твоя группа, Памела?

Выход для своей кипучей энергии миссис Элиот нашла в одной из множества женских групп по интересам, которых Рэйчел старательно избегала. Последним увлечением Памелы стала англо-германская группа, организованная капелланом округа полковником Хаттоном в попытке приобщить немцев к свободным дебатам.

– Очень популярна. Хотя подозреваю, что большинство приходят ради бесплатного печенья и чтобы просто побыть в тепле. Сидят кружком, поначалу скованные, но к чаю оттаивают. Мы провели несколько чудесных дискуссий, даже поспорили. Поговорили о различиях в английском и немецком характерах. А на прошлой неделе обсуждали, где место женщины, только ли дома.

– Зависит от дома, – включилась Сьюзен, даже не пытаясь скрыть своего раздражения. Какая глупость – все эти «гуманитарные излишества».

Но Рэйчел заинтересовалась. Памела Элиот и вправду нашла для себя дело, отвечающее ее убеждениям. Говорила она с воодушевлением.

– Продолжай.

– Они совсем не привыкли к дебатам, к публичному несогласию с большинством. Но схватывают суть. Тем, кто помоложе, дискуссии даются тяжелее. С играми у них все прекрасно, но вот дискуссии – настоящее испытание. Большинство напуганы, подозрительны, недоверчивы и, похоже, потеряли надежду. (Рэйчел подумала о Фриде.) Полковник Хаттон старается показать, что у них есть будущее. Что в жизни есть смысл и цель.

– Ага. Еда, выпивка и никакой болтовни о смысле жизни! – отчеканила Сьюзен. Сегодня она явно пребывала в драчливом настроении.

– Не обращай на нее внимания, Памела. – Рэйчел взяла у Хайке графин с джином и повернулась к мужчинам: – Еще джина, джентльмены?

Льюис в этом плане был почти что ясновидящим – всегда знал, кому и когда подлить, а Рэйчел постоянно напоминала себе следить за тем, чтобы бокалы не пустовали. Капитаны увлеченно обсуждали только что закончившийся крикетный сезон и в добавке пока не нуждались. Майор, однако, стоял чуть в стороне и крутил почти пустой бокал. Рэйчел налила, не спрашивая.

– Приятно наконец познакомиться с вами, майор. Сьюзен так много о вас рассказывает.

По правде говоря, майор Бернэм оказался не таким, каким рисовало ее воображение. Со слов Льюиса и Сьюзен, она представляла Бернэма холодным, амбициозным сухарем, безжалостным в своем стремлении избавить зону от нацистской заразы. Рэйчел никак не ожидала увидеть тихого, почти застенчивого мужчину с красивым левантийским лицом. Скромность – быть может, правда, напускная – никак не вязалась с суровой репутацией. Возможно, у Льюиса сложилось о нем превратное мнение.

– Вижу, вы прикрыли пятно. – Взгляд Сьюзен Бернэм остановился, как и следовало ожидать, на новой картине над камином.

– Да.