После войны

Рэйчел передала Эриху тяжелый бумажный пакет, набитый бутылками джина и виски и сигаретами, но подарок для Эдмунда оставила у себя.

– Не хочешь заглянуть в «Карлайл-клаб»? Выпить кофе? Прихватить свежий номер «Вумен’с оун»?

– Вообще-то я хотела бы поскорее вернуться… домой, – сказала Рэйчел и сама удивилась, что употребила именно это слово.

– Хорошо. Давай посмотрим твой дворец.

Проезжая мимо вокзала Даммтор, они снова увидели немок с плакатами, образовавших подобие воронки, в которую затягивало каждого мужчину, сошедшего с поезда, – женщины вытягивали шеи, вертели головами, высматривая, не их ли пропавший плывет в хлынувшей из поезда реке. Рэйчел увидела, как какой-то мужчина вдруг рванулся вперед и обнял одну из женщин, потом упал на колени и поцеловал висевшее у нее на шее фото. Выпрямившись, он подхватил женщину на руки и закружился вместе с ней.

– Смотри вперед!

Миссис Бернэм ошибалась, если думала, что подруга вот-вот поддастся непатриотическому сочувствию. Никаким состраданием здесь и не пахло – Рэйчел испытывала самую обыкновенную женскую зависть. Зависть к этой воссоединившейся и самозабвенно кружащейся паре. Если бы Льюис пропал без вести, вышла бы она с плакатом на шее, чтобы часами стоять у железнодорожной станции под холодным ветром и ждать? Может быть, и нет.



– Ich heisse Edmund. Ich bin englisch.

– Englander[39], – мягко поправил Скелет.

– Englander. Ich heisse Edmund. Ich bin Englander[40].

– Классный у тебя акцент.

Скелета била дрожь, и он, чтобы скрыть ее, постоянно потирал ладони и сцеплял пальцы, как делают священники. Эдмунд видел старика насквозь, но из уважения и сочувствия притворялся, что не замечает парафинового запаха разложения. Хотя в комнате и в доме было тепло – как в любом британском доме Гамбурга, – Кениг весь урок просидел в пальто, словно старался сохранить тепло на потом или, может быть, растопить засевший где-то глубоко кусочек льда. Несколько раз он тайком поглядывал на кекс и стакан молока, которые принесла ему Хайке. Обычно она делала это после урока, но сегодня принесла раньше и оставила на столе, и Кениг явно страдал, поглядывая на угощение.

– Хотите съесть кекс сейчас? – спросил Эдмунд. – Kuchen?

– Господи, да, – прошептал старик по-немецки. Потом, уже громче, добавил по-английски: – Спасибо.

Эдмунд встал, взял стакан с молоком и тарелку с кексом и поставил перед учителем. Герр Кениг тут же схватил стакан и осушил его в несколько глотков, не пролив ни капли. Потом поставил стакан, деликатно облизал испачканные усы и принялся за кекс. Съев его, старик опустил указательный палец в стакан, стер молочные капли и провел пальцем по тарелке, собирая крошки, как собирают магнитом железные опилки. Тарелка после этого засияла, точно вылизанная собакой.

Отец сказал, что когда-то Кениг был директором школы, что он человек больших талантов и настоящий эрудит, и Эдмунд изрядно удивился, в первый раз увидев изможденного, неряшливого человека. Такой старый, такой жалкий человек не мог быть директором, в нем не было ни намека на властность, авторитет, эрудированность. Но уже после нескольких занятий его мнение об учителе изменилось. Отец не ошибался – Кениг оказался не только прекрасным математиком, но и хорошо знал историю и английскую литературу. А еще он был очень осторожный. Будто лесной зверь. На теле его не осталось ни грамма жира, а в речи – ни одного лишнего слова; он тщательно обдумывал и фильтровал все, что собирается сказать. Эта выверенность в словах да едва угадываемый намек на былую респектабельность составляли скромное достоинство, с которым держался Кениг.

– Давай посмотрим атлас.

Предложение посмотреть атлас означало переход к последней части занятий, смеси истории и географии. На немецком. Эдмунд взял свой старый атлас и открыл на общей карте мира. Кениг попросил называть цвет страны, на которую он будет указывать, и коснулся пальцем Канады.

– Rosa[41].

Соединенные Штаты Америки.

– Griin[42].

Бразилия.

– Э… Gelb?[43]

– Хорошо.

Индия.

– Rosa.

Цейлон.

– Rosa.

Австралия.

– Rosa.

– Waram sind sie rosa?[44] – спросил Кениг.

– Потому что это части Британской империи.

– Хорошо. Ты быстро учишься.

– Папа говорит, что Британская империя уменьшится из-за войны. Говорит, что у нас не осталось денег и что самые сильные теперь – Америка и Советский Союз.

– Да, на атласе многое изменится, и таким розовым он уже не будет.

Интересно, что герр Кениг на самом деле думает о британцах и их империи? Только ли из вежливости он указывает на ее огромные размеры? Шанс был да уплыл – палец Кенига двинулся дальше, игнорируя коричневую Японию, желтую Италию и, что особенно примечательно, синюю Германию, изображенную в границах, определенных Версальским договором, огромную страну в центре Европы. Удивительно, но лишь несколько других стран – Танганьика, Того, Намибия – были окрашены в такой же синий цвет.


– Гитлер завидовал нашей империи?

Кениг внезапно напрягся, неестественно выпрямился, отчего в шее у него что-то хрустнуло.

– Мне не стоит рассуждать об этом.

Эдмунд кивнул:

– Не бойтесь. Мамы дома нет.

Кениг молчал, и вид у него был несчастный.

– Вы боитесь, потому что вы ждете, пока вас заверят? – спросил Эдмунд.

– Проверят, – поправил Кениг. – Нет, просто немцы не любят говорить о том времени.

– Но вы же были директором школы. У вас все должно быть хорошо, да? Вам ведь выдадут белый сертификат?

– Надеюсь, что да.

– Вы получите Persilschein?[45]

– Ты знаешь это слово?

– Узнал от друга.

– Твой друг – немец?

Эдмунд кивнул:

– Он говорит, что все немцы хотят получить Persilschein.

Кениг снова потер руки и сцепил пальцы, как будто хотел выжать из них что-то.

– Да. Все хотят быть как свежевыстиранное белье. Без единого пятнышка.

– Некоторые покупают свидетельство на черном рынке. Стоит четыреста сигарет.

– Ты очень хорошо разбираешься в этих вопросах.

– Я мог бы достать его вам.

Герр Кениг вскинул руки:

– Nein. Все должно быть так, как полагается.

Конечно. Кениг ведь был директором школы, а директор всегда соблюдает правила.

– И тогда вы снова станете директором?

На лице герра Кенига проступило новое выражение, грусть. Он посмотрел на атлас, на большую grim страну за голубой водой.

– Брат приглашал меня в Америку. Он уехал туда после Великой войны. Изобрел машину для дойки коров, которая работала быстрее других, и теперь ездит на «бьюике» и живет в доме с прудом в Висконсине. Висконсин почти такой же большой, как Германия. Брат говорит, что в Америке все больше, чем здесь. Коровы. Еда. Машины. У его «бьюика» на капоте бараньи рога.

Эдмунд и сам мечтал о путешествиях.

– И вы тогда уедете?

Герр Кениг посмотрел на атлас. Дотронулся до Висконсина.

– Слишком поздно.

– Почему?

– Мне вот-вот шестьдесят.

Для Эдмунда все взрослые за сорок были на одно лицо. И он не мог оценить разницу между человеком сорока одного года, еще полным ожиданий и амбиций, и человеком пятидесяти девяти лет, чья жизнь клонится к закату, кто уже ощутил убыль сил и жизненной энергии, дыхание болезней и немощности, кто вынужден ограничивать себя и усмирять. У Кенига есть шанс уехать в Америку, так при чем тут возраст?!

– Но вам будет столько же, если вы останетесь в Германии.

Кениг улыбнулся, он молчал, лишь дыхание его сделалось учащенным, с присвистом.

– Это слишком дорого, да?

– Вопросы, вопросы. Как в Fragebogen[46]. Нет. Брат готов оплатить переезд.