Пленник

Террористы из поясных сумок достают кипы каких-то бумаг и пускают их по рядам. Мне в руки попадает прилично отпечатанная брошюра с цветными иллюстрациями. Заглавие у нее такое: “Вайнахское язычество”. И подзаголовок: “Древние верования ингушей и чеченцев”.

– Вы хоть и мэртвы, – говорит экранный глашатай, – но как бы нэ до конца, нэ совсэм. Чтобы стать полностью мертвыми (в зале взвывает женщина), вам нужно познать Эштра. Познать его силу, его смысл. Сейчас слюшайте, что я вам буду говорить и запоминайтэ. Чтобы лучше запоминать, вот вам специальные книжки. Там написано все то же самое, что я вам сейчас расскажу, ясно, да?

И он рассказывает. Речь льется чисто, отрепетированно, без намека на акцент и прежний нахальный тон. Террорист напоминает университетского лектора. Зрители слушают завороженно.

– Мы вайнахи, наш дом – Кавказ, наши предки – сеятели, жнецы, скотопасы, горцы – не приняли ислам, но сохранили религию праотцов, основанную на анимизме, антропоморфизме, шаманизме, культе жизни и культе смерти. Жизнь и смерть, добро и зло, начало и конец, – только у вас, нечистых, есть такое наивное разделение. Он плохой, а этот злой, он живой, а этот мертвый. Вайнахи не делали отличий между этими состояниями, так как все в мире едино. То, что сегодня злое, завтра будет добрым, тот, что сегодня жив, завтра умрет. Все едино и неделимо. Поэтому наш бог смерти – Эштр – это добрый бог. В своей доброте он создал мир, который однажды умрет. И людей, которые однажды погибнут. Эштр знал, что все сущее – и его самого – ожидает конец, но в этом и был смысл – в неизбежности смерти. И если бы смерти не было, то не было бы смысла жить.

Я понимаю, к чему он клонит. У слушателей от страха стекленеют глаза. Человека, сидящего рядом со мной, бьет крупная дрожь. Чуть поодаль женщина закрывает уши ладонями и беззвучно плачет. Один из террористов проталкивается к ней между рядами, хватает за волосы, кивает в сторону экрана, мол, слушай.

– Мир мертвых, куда вы все неизбежно попадете, ничем не отличается от мира живых. Почти ничем. Единственное, люди работают там по ночам, а днем спят. Светилом им служит Луна, а не Солнце. Все прочее – зеркальное отражение мира живых.

Лектор ненадолго замолкает, будто сверяясь, все ли понятно.

– Когда Эштр создал Землю, он спросил: “Кто будет удерживать ее в равновесии?” К нему явились быки и сказали: “Мы будем держать землю, если люди не будут нас запрягать по вторникам на работы и если во время езды будут давать нам мочиться стоя”. Поэтому в День быков, никто из нас не работает. Хорошо, что сегодня не вторник.

Лицо под маской шевелится – террорист ухмыляется.

– После создания Земли и неба, Эштр создал мужчину и женщину. Он сжал в руках две горсти земли, из правой вышел мужчина, из левой – женщина. Мужчина родился на Востоке, женщина – на Западе. Эштр решил, что эти двое должны стать мужем и женой. Но тут появился филин и возразил, что этого никогда не будет. Он похитил женщину и унес ее в высокое горное гнездо, откуда она не могла спуститься к мужчине. Но однажды мужчина пришел на охоту к скале, где располагалось гнездо филина. Он увидел женщину. Женщина сказала ему, чтобы он зарезал свою лошадь и спрятался в ее утробе. Мужчина так и сделал. Вскоре явился филин, и женщина сказала ему, что ей хочется конины. Филин увидел дохлую лошадь и принес ее женщине. Он не знал, что мужчина спрятался в той лошади. А потом филин снова улетел, и женщина с мужчиной воссоединились. Тут явился Эштр и спросил, в каком мире филин хочет быть наказан: в мире живых или в мире мертвых. Филин выбрал мир живых. “Тогда, – сказал Эштр, – да лишишься ты зрения днем и да потеряешь почет между птицами”.

– Это был не Эштр, – слышу я знакомый голос.

– Что? – переспрашивает экранный террорист. – Кто это говорит?

– Это говорю я, – навстречу экрану поднимается Хасан.

К нему уже спешат подручные лектора.

– Разрешите предположить, – говорит Хасан, – что ваша версия мифа о сотворении человека и человечества расходится с академической. Это, вероятно, вызвано, некорректным толкованием комментариев современных исследователей. Да, Эштру отводилось значительное место в мифологии вайнахов, но главным божеством был не он, а…

В этот момент на его затылок обрушивается автоматный приклад. Хасан падает в объятия гранда. Перепуганный гранд напоминает отца, который жалеет смертельно больного сына.

– Давайте сэкономим время на религиоведческих спорах, – говорит террорист с экрана. – Образование – это ширма, которая мешает нам убедиться в собственной вере. Итак, на чем мы остановились? Ах да, Эштр лишил филина зрения.

Из фойе кинотеатра доносится суровый голос, умноженный мегафоном:

– …Выходите с поднятыми руками! Сопротивление бесполезно, вы окружены! Повторяю: сдавайтесь, и никто не пострадает! Выходите с поднятыми руками! Сопротивление бесполезно, вы окружены.

Зал оживляется: нас пришли спасать. Никакой террорист, самый подготовленный и эрудированный, не сможет противостоять органам правопорядка. Теперь мы не один на один с этими отморозками, у нас есть шанс, у нас у всех есть шанс.

– Заткнись, ясно, да?! – кричит террорист с экрана. – Еще одно слово, и мы всэх тут положим, всэх как собак, ясно, да?

Повисает тишина.

– Вернемся к мифологии вайнахов, – террорист моментально успокаивается, будто пересказывать древние легенды на повышенном тоне – богохульство. – Однажды волк с человеком договорились вот о чем: у волка не было времени, чтобы пасти своих овец, и человек сказал, что будет пасти и своих, и его овец. Волк согласился. Спустя несколько месяцев волк обратился к человеку с требованием возвратить ему овец, но человек не сделал этого, потому что был сильнее волка. Волк пожаловался на поведение человека Эштру, и Эштр сказал: “Человек сильнее и умнее тебя, ты ему не ровня. Что я могу для тебя сделать? Что ты своими зубами достанешь, то и будет твое”. С тех пор волк стал красть овец у человека, и между ними началась вражда. Суббота – это День волков. Тот, кто почитает субботу, у того волк не будет таскать овец. Что-то мне подсказывает, – снова ухмыляется террорист, – что вы об этом не знали. Поэтому стоит ли удивляться, что сегодня к вам заявились волки?

Одежду хоть выжимай от холодного пота.

– Но самым главным днем для вайнахов является…

В одну из заминированных дверей стучат.

– Впустите! – раздается крепкий бас. – Я хочу обсудить условия освобождения заложников. Я один. Я безоружен. Вы сможете меня обыскать. И через меня передать любые требования.

Террорист на экране вздыхает. Один из помощников идет к двери, пару минут возится с растяжками, приоткрывает дверь, чтобы человек мог войти внутрь. Это осанистый, румяный силовик в недурно сшитом пиджаке и джинсах. Профессиональным взглядом он осматривает все вокруг, кивает, будто убедившись, что ничего неожиданного он здесь не встретил. Его берут на мушку, конвоируют к экрану.

– Кто ты такой? – спрашивают его с экрана.

Переговорщик поднимает удивленный взгляд. Видимо, для него это в новинку.

– Механошин Павел Дмитриевич, – чеканит он, но своего звания и принадлежности к военным структурам не озвучивает, чтобы не злить террористов. – Я пришел помочь.

– Мы и без тебя справляемся, – говорит террорист. Я замечаю, что акцент у него то появляется, то исчезает. Во время беседы с Механошиным у террориста и вовсе откуда не возьмись проскальзывает московский говор.

– Я вижу, – говорит Механошин, – как вы справляетесь. Предлагаю не обострять и начать с малого. Отпустите женщин.

– Куда? – непонимающе спрашивает террорист.

– Как куда? На волю. Из зала. Выпустите их.

– Зачем? – спрашивает террорист.

– Что значит зачем? Чтобы они не пострадали.

– Они не пострадают, – говорит террорист.


Механошин, вынужденный задрать голову на собеседника, разминает шею.

– Чего вы хотите? – спрашивает он.

– Чтобы нам не мешали, – говорит террорист. – Хочу, чтобы вы поскорее ушли.

– Так дела не делаются, – пожимает плечами переговорщик. – Вы захватили заложников.

– Они не заложники.

– А кто?

– Жертвы.

– Называйте как хотите. Этих людей не должно здесь быть.

– Кто сказал?

Механошин не нашелся с ответом.

– Чего вы хотите? – снова спрашивает он.

– Я уже вам сказал.

– Да нет, – отмахивается переговорщик. – Каковы ваши требования?

– Это и есть мои требования, – раздраженно гудит террорист. – Чтобы нам не мешали и чтобы вы поскорее отсюда убрались.

– Не понял, – говорит Механошин. – А что насчет настоящих требований? Ну там, вертолет, миллион долларов, – подсказывает он.

Террорист вздыхает.

– Вы не за того меня приняли.

– Вот это да, – качает головой Механошин. – И кто же вы тогда такой? Кстати, может быть, представитесь?

– Пожалуйста, – говорит террорист, – меня зовут Эштр.





Глава двадцать третья




Переговорщик уходит ни с чем. Для него – могучего, цепкого бойца – самое неприятное – не знать, с кем ты имеешь дело. На выходе из кинозала он оборачивается и застывает на секунду, словно размышляет, а не почудился ли ему разговор с человеком, который представился Эштром, богом мертвых.

– Продолжим, – говорит экранный террорист, когда Механошин скрывается за дверью. – Самым важным и почитаемым днем недели для вайнахцев является воскресенье. День, когда Пхармат похитил у богов огонь. Об этом узнал громовержец Стела и покарал не только Пхармата, но и людей, которых тот хотел спасти. Пхармата приковали к высокой-высокой горе, и каждый божий день к нему прилетала птица Ида, чтобы выклевать ему печень.

Где-то я это уже слышал. Эсхил, наверное, вертится в гробу.

– Но Эштр не мог более наблюдать за страданиями Пхармата и избавил его от пут. Как жаль, что Пхармат не умел летать. Он упал с высокой-высокой горы, но не разбился, а стал ветром. С тех пор воскресенье – это День ветра. А сегодня у нас что? – интересуется рассказчик у слушателей.

При всем уважении к гранду, но фильм по его книге в любом случае не смог бы заинтересовать меня также сильно, как пересказы вайнахских легенд. Отчасти потому, что от этих легенд, судя по всему, зависели наши жизни.

– Вайнахцы, которые живут в мире мертвых, могут посещать мир живых, – говорит Эштр. – Если им захочется, они даже могут остаться в этом мире. Но равновесие двух миров не может быть нарушено. Если здесь убыло, значит, там прибыло. А должно быть поровну. Если кто-то из нас решит остаться в мире живых, то ему нужно подыскать замену. Человека, который вместо него отправится в мир мертвых. Приступаем к четвертой фазе!

Приспешники Эштра хватают каждый по одному человеку из зала. Я не успеваю задуматься над его словами, а меня уже ведут куда-то, подгоняя тычками тупого дула. Я оказался одним из десяти счастливчиков, которых, как я понимаю, отобрали для путешествия в мир мертвых. Что ж, по крайней мере, теперь, понятно, к чему была вся эта тягомотина про вайнахцев.

Нас выстраивают перед экраном и ставят на колени.

– Эштр, – говорит террорист, – повелевает временем, исполнением молитв и следит, чтобы люди не нарушали клятв. Вы в надежных руках. И не забывайте, что мир мертвых ничем не отличается от мира живых. Вы не почувствуйте разницы.

Я оборачиваюсь на зрителей в зале. Они притихли, они ждут расправы. Они уверены, что это положит конец всему страху и ужасу, которых они вдоволь натерпелись сегодня. Они будут рады, если мы умрем.

– Механошин! – ревет террорист.

Спустя минуту переговорщик прибывает на свой пост. На сцену возле экрана он смотрит потухшим взглядом.

– Нам нужен транспорт.

На лице Механошина написано: “Ну наконец-то…”