Песнь теней

На мгновение я задумалась о том, чтобы пойти обратно и вернуться в гостиницу, где было тепло, светло и безопасно. Но я обещала сестре обрести покой, даже если и не знала как. Даже если не было никого, кто мог бы меня услышать.

– Завтра утром я уезжаю в Вену, – сказала я. – И оставляю Рощу гоблинов.

Я не сдержалась и сделала паузу в ожидании ответа, хотя и знала, что он не последует. Я говорила не с собой – это был диалог, хотя единственной участницей была я.

– Я должна быть счастливой. Я и есть счастливая. Я всегда хотела поехать в Вену. Я всегда хотела увидеть мир за пределами нашего крошечного баварского уголка.

Говорить стало легче – как будто я разговаривала с кем-то, а не с собой. Я не знала, хотела бы я, чтобы Король гоблинов мне ответил, или в большей степени я хотела раскрыть здесь, перед ним, перед Древними законами, свое сердце.

– Разве не этому ты учил меня, mein Herr? Любить себя в первую очередь, а не в последнюю? – Мои слова повисли передо мной в облаке тумана. Мое желание обрело дыхание, моя тоска стала осязаемой. С каждой минутой я все больше замерзала, влажный холод проникал сквозь плащ и пронизывал меня до костей. – Разве ты за меня не рад?

И снова тишина. Его отсутствие было почти присутствием, заметной, неизбежной пустотой. Я хотела закрыть этот вакуум, запечатать эту пропасть и исцелить раны в своем сердце.

– Я знаю, что бы ты сказал, – продолжала я. – Иди дальше и живи, Элизабет. Живи и забудь обо мне. – В моей памяти зазвучал его голос, мягкий, выразительный баритон, богатый и теплый, как фагот. Или это был мощный тенор, острый и чистый, как кларнет? Время стерло детали образа Короля гоблинов, превратив его из мужчины обратно в миф, как бы сильно я ни старалась его удержать. Помнить.

– Забыть просто, – прошептала я в пустой воздух. – Проще, чем я думала. Проще, чем я готова признать. Уже теперь я вряд ли смогу назвать точный цвет твоих глаз, mein Herr.

Я провела пальцами по все еще промерзшей земле.

– Но жить? – Под моими ногами и пальцами не было ничего. Ни ощущения таяния, ни спящей зелени, собирающейся прорваться в рост. Все мертвое, пустое, безжизненное. – Жить тяжело. Ты не сказал мне, что будет так тяжело, mein Herr. Ты не сказал об этом ни слова.

Мои конечности онемели от холода, так что я поднялась на ноги и попыталась прогнать тысячи острых иголок, покалывающих кожу. Я стала расхаживать взад-вперед по Роще гоблинов, согреваемая возбуждением и разочарованием.

– Ты не сказал мне, что жить – значит принимать решения, одно за другим, то простые, то сложные. Ты не сказал мне, что жизнь – это не сражение, а война. Ты не сказал мне, что жизнь – это выбор, и что каждый раз, когда я выбираю прожить еще один день, – это очередная победа, очередной триумф.

Теперь меня согревало не только волнение, но и ярость. Она обволакивала меня изнутри, закручиваясь все плотнее. Я сжала кулаки и стиснула зубы. Я становилась пружиной, готовой развернуться. Мне хотелось выдернуть с корнем одно за другим все деревья, хотелось ногтями прорыть себе путь обратно в Подземный мир. Мне хотелось рвать и кричать, разрывать и вопить. Мне хотелось сделать ему больно. Мне хотелось сделать больно себе.

– Я бы хотела, чтобы ты умер, – решительно произнесла я.

Лесное эхо не повторило мои слова, но моя ярость буквально звенела в ушах.

– Да, – повторила я. – Ты слышишь меня, mein Herr? Я бы хотела, чтобы ты умер!

Наконец, лес подхватил мой крик, и сотни безголосых ртов повторили: умер, умер, умер. Мне померещилось, что я услышала узнаваемый смех Веточки и Колютика, моих гоблинок-камеристок во время моего правления в качестве их королевы, и их пронзительное хихиканье поползло вверх по моей коже. Прежняя Лизель ощутила бы укор совести за свои немилосердные слова, но только не новая Элизабет. Не зря Король гоблинов учил меня быть жестокой.

– Конечно, ты бы согласился, – сказала я с горькой усмешкой. – Никто не накажет тебя сильнее, чем ты сам. Ты вполне мог бы стать мучеником. Святой Король гоблинов, готовый умереть за меня, готовый умереть за любовь.

– Но я не такая, как ты, – продолжала я. – Я не святая; я – грешница. Я бы хотела, чтобы ты умер – чтобы я смогла жить. Если бы ты умер, я бы тебя похоронила – в своем сердце и разуме. Я бы оплакивала тебя, а потом отпустила.

Я остановилась и обхватила себя руками под плащом. Моя ярость ослабела, и теперь мое тело пронизывал холод. Я обхватила ладонью кольцо с волчьей головой. Его кольцо. Кольцо, с которым Король гоблинов принес клятву верности.

– А ты вместо этого живешь не-жизнью, – сказала я, держа кольцо перед собой и глядя на него. Оно было старое, потускневшее и даже слегка безобразное. – Не-жизнь, не-смерть. Ты существуешь в пространстве между мирами, между сном и пробуждением, между верой и воображением. Я хочу очнуться, mein Herr. Я хочу пробудиться ото сна.

Я открыла замочек и сняла с шеи шнурок с его кольцом. Дрожащей рукой я положила его в центре Рощи гоблинов.

– Я не буду оглядываться, – сказала я сдавленным голосом. – Только не теперь. Ведь тебя здесь нет, и ты меня не удержишь. Я освобождаю тебя, mein Herr, точно так же, как ты отпустил меня. – Рыдания сковали горло, но я проглотила их и решительно выпрямилась.

– До свидания, – сказала я. Я не обернулась. – Прощай.

Покидая Рощу гоблинов, я то ли ожидала, то ли надеялась, что почувствую на своем плече призрачную руку. Однако, как и в тот раз, когда я покидала Подземный мир, не было ни прикосновения, ни произнесенной призрачным шепотом мольбы остаться. Но я продолжала искать его глазами, своего Короля гоблинов. Я тяжело вздохнула, и моя рука потянулась к кольцу, которого на моей шее теперь не было. Мне почудилось, что я вижу среди деревьев высокую темную фигуру, сопровождающую меня взглядом. Но я не была в этом уверена.

Потом я моргнула, и фигура исчезла. Возможно, никого там и не было, а так проявилось мое безумие, скорбная тоска моего заплутавшего разума. Я повернулась и побрела домой, навстречу своему будущему, навстречу земной жизни.

Я почти дошла до гостиницы, когда полились слезы.





Интерлюдия




Однажды ранним весенним утром дилижанс, везущий пассажиров в Вену, прибыл в гостиницу в Баварии.

Его прибытия ожидали две девушки, державшиеся за руки, – темненькая и светленькая. Простая одежда, скромный багаж, и хотя одна была миловидной, а другая некрасивой, они выглядели как сестры. На их лицах застыло похожее выражение надежды и пустоты, вместе составлявших половинки целого. Пассажиры суетились, пересаживались и ворчали, кряхтели и передвигались, освобождая место для девушек – одной пухленькой, другой тощей. Сестры взялись за руки, и темноволосая уставилась прямо перед собой, не желая признавать демонов, которых видела только она.

Тем временем на расстоянии гор и одной страны от них двое юношей – темненький и светленький – шли по улицам Вены, направляясь из дома, расположенного рядом со сточной канавой, в другой – в лучшей части города. Лакей в коралловом облачении должен был перенести их вещи в новые апартаменты, но их единственным имуществом была одна слегка потрепанная скрипка. Прохожие шарахались в сторону и смущенно прятали взгляд при виде сплетенных рук юношей – одной белой, одной черной.

Темнокожий юноша знал, что удача не улыбается людям его цвета кожи, принадлежащим тому же классу, что и он, и не доверял внезапной удаче, которая привела зеленоглазую женщину в дом Одалиски в поисках его и его возлюбленного. Женщина прибыла с подарками: с предложением о патронаже и письмом, написанным незнакомой для Франсуа, но драгоценной для его светловолосого спутника рукой.




Ваша вера в мою работу делает мне большую честь, и я покорно принимаю Ваше великодушное предложение. Пожалуйста, заверьте в моей бесконечной любви и привязанности моего брата, герра Фоглера. Умоляю Вас, передайте ему, что его семья его не покинула, а его навеки любящая сестра молится о том, что он ее не позабыл.



С огромной благодарностью к Вам,

Автор «Эрлькёнига»



Франсуа зеленоглазой женщине не доверял. Он уже давно понял, что за все нужно платить. Но в Йозефе еще жила вера, он по-прежнему верил в сказки и надежду, волшебство и чудеса. Йозеф взял письмо.

И согласился.

Был уже вечер, когда дилижанс из Баварии въехал в городские ворота. Две сестры оказались напротив дома с апартаментами на площади Св. Стефана, рядом с большим венским собором в самом сердце города. Темноволосая девушка в красном плаще дрожала, выходя из дилижанса, но не от странной для этого времени года весенней прохлады. Она вглядывалась в темный проем двери, ожидая увидеть голубые глаза, светлые волосы и робкую, милую улыбку. Она ждала маленького мальчика. Она ждала своего брата.

Но появившийся на пороге брат не был ребенком, которого помнила Лизель. В шестнадцать лет его уже нельзя было назвать мальчиком. Йозеф сильно вытянулся и был теперь на голову выше обеих сестер. Однако его подбородок был все еще гладким, руки и ноги по-прежнему неуклюжими, а тело нескладным и долговязым. Он был и мужчиной, и ребенком, и ни тем и ни другим.

Мгновение Лизель и Йозеф смотрели друг на друга, молча и не шевелясь.

Затем рванулись друг к другу.

Она раскрыла объятия, и он укрылся в них, как тогда, когда они детьми укрывали друг друга от худших выходок отца. Когда слушали страшные истории, сидя на коленях бабушки. Когда мира для них было слишком много и слишком мало.

– Лизель, – пробормотал он.

– Зефф, – прошептала она.

Слезы, струящиеся по их щекам, были теплыми, со вкусом радости. Они были вместе. Они были дома.

– О боже, Йозеф, ты так вырос! – воскликнула светловолосая сестра.

Йозеф удивленно посмотрел на нее.

– Что ты здесь делаешь, Кете?

Он не заметил, как болезненно дернулось ее лицо.

– Разве Лизель тебе не сказала? – раздраженно фыркнула Кете. – Мы приехали к тебе в Вену!

– Ко мне? – Йозеф обратил свой голубоглазый взор на сестру, и эти глаза были более выцветшими и холодными, чем она помнила. – Вы здесь… вы здесь не для того, чтобы забрать меня домой?

– Домой? – спросила Кете, не веря своим ушам. – Но мы сейчас дома.

Кучер выгрузил их багаж и уехал, оставив импровизированную семью, состоящую из людей, которым некуда было больше идти, но которые скоро переступят порог и начнут подниматься вверх по лестнице в свое новое жилище. Франсуа и домовладелица вышли к ним, чтобы помочь Кете отнести ее вещи в двухкомнатные апартаменты на втором этаже. Сначала хозяйка квартиры, затем Франсуа и наконец Кете вошли в дом, притворив дверь и оставив Лизель и Йозефа на улице. Они были вдвоем, но они были одиноки.

– Дом, – сказал мальчик-блондин далеким голосом.

– Дом, – мягким эхом повторила темноволосая сестра.

Прошло много времени, прежде чем кто-то из них заговорил. Она проехала сотни миль – через поля и леса, через долины и горы, – чтобы быть с ним, однако расстояние между ними только увеличилось.

– Зефферль, – начала она, затем замолчала. Она не знала, что сказать.

– Лизель, – холодно сказал он. Говорить было нечего.

Светловолосый мальчик развернулся и исчез в сумраке их новой жизни, не произнеся больше ни слова, оставив сестру на улице и позволив ей, наконец, понять, что она преодолела множество миль, находясь на неверном пути.





Часть II. Навеки моя




К чему эта глубокая печаль, когда говорит необходимость?

Людвиг Ван Бетховен. Письма Бессмертной Возлюбленной