Ошибка

– Ничего, как и было велено… – отшутился Игорь. Однако вид он имел озадаченный. – Скажи, – он посмотрел на меня уже серьезно, – а тебе все еще хочется развлекаться?

– Мне и вчера не хотелось, – честно призналась я.

– Тогда давай после обеда сбежим из этого богоугодного заведения.

Я была готова с ним согласиться на все двести процентов с одной лишь поправочкой: я бы смылась отсюда еще до обеда, и желательно так, чтобы не сталкиваться с Инессой. Ее мне видеть вообще не хотелось. Интересно, что же такое произошло между любовниками, что Бояринцев наутро постыдно сбежал? Впрочем, нет, совершенно неинтересно. И кто сказал, что он действительно сбежал? Может, и правда какие-нибудь важные дела.

Поначалу я думала, что мне несказанно повезло. Мы пообедали в ресторане и умудрились не столкнуться с хозяйкой. Зато потом, когда мы сдавали ключ от номера, я краем уха услышала обрывок разговора.

– Инесса? Так ее сегодня не будет до самого вечера…

От этих слов что-то словно оборвалось и болезненно заныло внутри. Очень подозрительно все это. Ночью – хмельная Инесса с бутылкой в номере Бояринцева, а потом… Инесса, бросив гостей, уезжает куда-то с утра. И у Бояринцева тоже с утра организуются внезапно какие-то дела, которые никак нельзя отложить. Похоже на совпадение или случайность? Нет, ни капельки! Скорее всего, парочка скрылась в какое-нибудь уютное уединенное местечко, где за стеной нет любопытных ушей всяких родственников. Где не надо сдерживаться, чтоб не закричать в голос от удовольствия, когда он…. Стоп! Хватит! Мне до этого, конечно же, нет абсолютно никакого дела. Ну вот никакого. Горло свирепо сжалось, в глазах предательски защипало. Это еще что такое?!

– Ты почему без настроения? – Игорь уверенно вел авто, взятое напрокат там же, в загородном клубе. Все для клиентов! И хозяйка, черт бы ее побрал, тоже… – Жалеешь, что мы уехали так рано, могли и остаться?

– Вовсе нет, – ровно выговорила я, сглатывая дурацкие злые слезы. – Наверное, просто хочу спать. Не выспалась, да.

Я показательно зевнула и отвернулась к окну. Мимо проносились придорожные столбы, деревья сливались в сплошную стену, над головой равнодушно синело небо. Обсуждать мое настроение мне не хотелось. Еще не хватало, чтобы эту внезапную унылость мой супруг как-то связал с отъездом сладкой парочки. Хотя, конечно, с какого перепуга ему это должно прийти в голову?

Я глубоко подышала, старательно успокаиваясь, и как ни в чем не бывало заговорила с Игорем на первую же попавшуюся тему:

– А твоя дама сердца не была против женитьбы?

Вот теперь помрачнел он. Что ж, зато совершенно забыл о моем настроении.

– Нет, не была.

В его голосе явно слышалось сожаление, как будто бы ему бы хотелось, чтобы она была против. Наверное, следовало прекратить расспросы, но я вспомнила еще кое-что.

– Слушай, а эти девушки…. Ну, которые вроде как мои студенческие подруги, а на самом деле…

– А на самом деле они мои юрист и бухгалтер, – спокойно ответил Игорь.

Кто-кто?! Вот тут-то я обалдела.

– Что-то не похожи они на юриста и бухгалтера, – ошарашенно пробормотала я.

Наверное, это было ужасно бестактно, но те девицы действительно выглядели как представительницы совершенно другой профессии, куда более древней, чем бухгалтерия или юриспруденция.

– Вот уж не ожидал от тебя такой узости взглядов, – сказал Игорь.

Теперь ситуация стала выглядеть еще более запутанной. Я уже привыкла к тому, что люди за благопристойной внешностью часто прячут свои пороки. Это казалось логичным. Но я никогда не сталкивалась с такой ситуацией, когда поступают наоборот: за порочной картинкой скрывают… Черт, что же скрывает Игорь? Хотела бы я увидеть его даму сердца.

Но все эти мысли разом вылетели из головы, когда мы подъехали к дому. На парковке стоял автомобиль Бояринцева, на котором он ездил в загородный клуб. Я изо всех сил уцепилась за сиденье.

– Они с Инессой что, тут? – вырвалось у меня прежде, чем я успела хоть немного подумать. – Поэтому он сказал нам оставаться за городом?

И почему я не прикусила язык?!

Игорь усмехнулся:

– Ты сейчас сказала две чуши сразу!

Я вопросительно посмотрела на него.

– Во-первых, отец не приводит в этот дом женщин!

О, вот тут бы я поспорила! Но не стала.

– А во-вторых, он бы никогда не связался с такой пираньей, как Инесса… Он ее чуть терпит. И вчера это было очень заметно.

Что-то я этого «заметно» вовсе не заметила. А вот насчет пираньи – все верно! Да только в одном этот «специалист» по Бояринцеву-старшему ошибся. Возможно, ошибается и в другом.

– Ну что, пойдем? – сказал Игорь. – Или папаша так тебя запугал, что ты останешься жить в машине?

– Пойдем, – эхом отозвалась я.

***

Первой, кого я увидела, была Анна. Вот она-то точно должна все знать.

– У Тимура Александровича гости? – с самым невинным видом спросила я.


А что? Гости – это ведь не обязательно Инесса? Может, кто-то по бизнесу. А я как раз собираюсь походить по дому в халате. Нормальный вопрос. Не подозрительный!

– Нет… Он работает. В кабинете.

Я вошла в свою комнату. Развесила платья, с удовольствием погладив нежную ткань. Открыла ящик. Взяла деньги. Те самые деньги. Сжала их в руке и решительно вышла из комнаты.





Глава 19




Моей решительности хватило ровно до двери кабинета. Я остановилась, не осмеливаясь сделать последний шаг. Живот сводило от страха, во рту пересохло, сердце колотилось. Стиснутые в кулаке купюры обжигали кожу, а пальцы так свело, что разжать их, казалось, будет невозможно.

Наверное, все-таки не стоит возвращать деньги лично. Можно просто положить их в конверт и подсунуть под дверь. Хотя нет. Не выйдет. Дверь плотная, подогнана на совесть, и ничего под нее не подсунешь! А если осторожно положить рядом? Тоже не вариант – Анна так ревностно следит за порядком, что тут же материализуется где-нибудь рядом и найдет. Я вскинула руку, чтобы постучать, и… опустила ее обратно. Потянулась к дверной ручке, даже подержалась немного за нее и… снова отдернула и вытерла о шорты разом вспотевшую ладонь. Нет. Надо все же придумать что-то с конвертом…

И тут дверь резко распахнулась, едва не задев меня. На пороге стоял хозяин кабинета. Черт! Теперь уже думать о конверте, кажется, поздно.

Бояринцев окинул меня взглядом с ног до головы – и было в этом взгляде что-то такое, что заставило мои щеки разом вспыхнуть.

– Я… вот… это ваши деньги… Ну, те, которые…

Я подняла руку, демонстрируя, что у меня в кулаке зажаты те самые злополучные купюры. И почувствовала, что на глаза сами собой наворачиваются непрошеные слезы. Словно что-то надломилось внутри, задрожало невысказанной обидой и горечью. Нет, только не сейчас, не здесь, не перед ним! Я до боли закусила губу и постаралась собраться. Итак, надо сказать: «Заберите это!» – но только чтобы голос не дрожал…

Я не успела.

Он быстро прочесал цепким взглядом коридор, словно проверяя, не видит ли нас кто-нибудь. И тут же схватил меня за руку и вдернул в кабинет, захлопнув дверь за моей спиной.

– Что ты делаешь?

Он почти прижал меня к двери. И придавил меня к ней тяжелым взглядом.

– Я… хотела вернуть. Чтобы… чтобы не…

Теперь мне и самой казалось, что я напрасно пришла сюда. А ведь еще совсем недавно – несколько минут назад – избавиться от напоминания о том, что случилось той ночью, было просто необходимо.

Глупо. Как все глупо.

Глаза все-таки наполнились горячими слезами, но теперь, когда мы с Бояринцевым были так близко, скрыть это было невозможно. Он увидел.

Я ожидала чего угодно: насмешки, грубости или, того хуже, еще одного нравоучения. Ну конечно, я должна быть спокойной и благоразумной. Просто каменной. Как он. Но я не «как он». Я не акула бизнеса, не железная леди, не гламурная дамочка, у которой все под контролем.

Но того, что произошло, я точно не ожидала… Он обнял меня, притянул к себе, запустил пальцы в волосы на затылке… Я уткнулась лбом в крепкое плечо и замерла, затихла. Под тонкой рубашкой, совсем рядом с моей щекой, был он, Бояринцев. Тяжело бухало его сердце, двигалась грудь, он тихо и коротко дышал, и его теплое дыхание шевелило волосы у меня на макушке, скользило по скуле, щекотными мурашками стекало по позвоночнику. И было так уютно, так надежно и сладко в кольце его теплых и сильных рук, как будто это и есть самое правильное – стоять, прижавшись, боясь пошевелиться, и лишь умирать от удовольствия, чувствуя, как он осторожно перебирает пряди на затылке. Впитывать эту ласку всей своей кожей, всем телом, всем своим существом. Впитывать… и все равно не верить до конца, что все происходящее – реальность.

Я и сама не знаю, в какой момент мои пальцы разжались, купюры посыпались на пол, а мои руки сомкнулись у него за спиной, широкой твердой спиной, которую так безумно приятно гладить, ощущая налитые упругие мышцы кончиками пальцев. И горячее дыхание над ухом, и то ли хриплый стон, то ли шепот:

– Что ты делаешь? Со мной…

И словно что-то взорвалось внутри от этих слов, и волна от этого взрыва раскрошила все, что еще оставалось разумного и сдерживающего. Я сделала то, чего, наверное, хотела все это чертово время. Зажмурилась, глупо и почти по-детски, привстала на цыпочки и, запрокинув со стоном голову, дотянулась губами до его горячих твердых губ.

И в одно мгновение вся эта невозможная, невыносимая нежность вдруг закончилась. Его рот жадно накрыл мои губы, смял их неистово, ненасытно, объятия стали стальным капканом, почти расплющив меня о его грудь…В крови вскипело желание, бурлящей тяжелой лавой помчалось по венам, забухало в висках, ударило под коленки, выжгло весь воздух. И нечем стало дышать. И нечем и незачем. Мы целовались так отчаянно и яростно, словно от этого поцелуя зависела наша жизнь. Словно он и есть наша жизнь. Мы цеплялись друг за друга, задыхаясь. И стало совсем неважно, услышит ли нас кто-нибудь, и вообще – все, что происходило за стенами этой комнаты, стало неважным. А важным оказалось совсем другое. Запах его разгоряченной кожи, вкус его требовательных губ, безумный танец языка, врывающегося в мой рот, трущегося о мой язык и ускользающего обратно, сила его рук, которые сжали мое тело, оторвали его от земли и куда-то понесли. Шорох и нетерпеливый треск одежды, которая слетала с нас очень быстро… Нет… недостаточно быстро… И гладкий холод дивана под голой спиной, который мгновенно сменяется немыслимым жаром и желанной, умопомрачительно приятной тяжестью мужского тела, опускающегося сверху.

Меня больше нет, нет мыслей и чувств – я совершенно растворилась, исчезла, растаяла. Реальны лишь его губы на моей шее, на моей потяжелевшей груди, его зубы, прикусывающие окаменевшие от возбуждения соски, его руки, сжимающие меня до боли… И мне мало и этой боли, и его рук. И я целую, глажу, прижимаюсь сильнее, тороплю. Будто я ждала всего этого целую вечность, и лишняя секунда ожидания может меня убить.

Он вошел в меня – сразу и резко, на всю глубину, растянув, заполнив собой до отказа, словно тоже знал, что медлить нельзя. Я всхлипнула, и все непролитые слезы хлынули из глаз, обжигая щеки. Но и это было неважно. Важным было цепляться за него, вдавливать его в себя. И быть бессовестно счастливой – хотя бы сейчас, хотя бы на мгновение. Сейчас, когда ближе и быть невозможно, когда он во мне и вокруг меня, только он и мое жадное, почти невыносимое желание. От прикосновений горячих рук, ненасытных требовательных губ хотелось выгибаться и кричать в голос, наплевав, что лишь тонкая стена отделяет нас от остальных обитателей дома да от всего мира. Но каким-то краем замутненного страстью сознания я знала: нельзя. Я впивалась зубами в его плечо, до крови кусала губы, давя стоны, и эта боль лишь усиливала желание. Мне было мало, мало, мало! Чего, я уже и сама не соображала. Все чувства были обнажены, все остро, ярко, невыносимо, оглушительно сильно. Казалось, еще немного, и я не выдержу…

Он двигался яростно, наполняя меня собою до края, изгоняя пустоту, голодное одиночество. И вместо этой пустоты наливался тягучий жар внизу живота, растекался лавой по телу, колючими искрами вспыхивал и гас под кожей, стирая границу между телами. А когда больше и сильнее было уже невозможно, два хриплых стона слились в один. Я выгнулась, содрогаясь, целуя, шепча что-то, чего и сама бы не поняла, ускользая в блаженную истому.

Я лежала, уткнувшись носом ему в подмышку, вяло смотрела на свою руку, по-хозяйски перекинутую через влажное от испарины совершенное мужское тело, ошеломленная тем, что произошло. Бояринцев молчал, и я не знала, что сказать. В голове было тихо и совершенно пусто. Тело выплывало из сладкого дурмана, действительность подступала со всех сторон вместе с вопросами, которые мне совершенно не нравились. Первый раз еще можно было списать на досадную ошибку, вполне простительную, но то, что сейчас было…Нет, я не жалею ни об одной секунде, ни об одном миге, но… Как теперь жить? И что теперь делать со всем этим?

– И что теперь будет? – наконец спросила я, замерев в ожидании.

– Все будет хорошо.

Все будет хорошо…

Больше всего на свете мне хотелось в это верить. Что именно будет хорошо? И главное – как? Мы будем встречаться тайком? А что – очень удобно. Мы ведь живем в одном доме.

Почему-то от этой мысли стало тошно.

А Бояринцев ничего больше не говорил. Словно сказанного было достаточно – все будет хорошо.