Не прощаюсь

– Это вы с вашими побрякушками виноваты! – зло сказал Скукин штабс-капитану. – Вы что, и в Красной армии их хранили? Идиот! Из-за вашей чертовой сентиментальности…

Командир двинул его в скулу:

– Заткнись, благородие! Побалакаешь еще.

Повернулся к Моне и отцу Сергию, всё еще сидевшим.

– Поплыли, папаня с дочкой. У нас в Зеленях дохтура не хуже, чем в Луганске. Полечат.

А своим сказал:

– К директору доставим, пущай разберется. Неспроста эта цифирь, ребята. Я такую на фронте, в штабе видел. «Шифра» называется.



Все погрузились на баркас, который от тяжести низко осел. Поплыли. Из-за рокота мотора не разговаривали. Мона испуганно смотрела на своих рыцарей, оказавшихся не такими уж надежными.

У Канторовича зло подергивался разбитый рот, Скукин напряженно о чем-то думал – наверняка прикидывал, как будет выкручиваться. Безмятежным выглядел только отец Сергий, который, надо отдать ему должное, держался молодцом. С другой стороны, у него было меньше причин для тревоги, чем у офицеров, и руки не связаны.

Минут через сорок моторного хода, то есть, вероятно, верст на десять ниже по течению, на высоком правом берегу, неблизко от реки, показалось селение. Было оно изрядное, в сотню или две белостенных мазанок, а посередке блестели железные крыши каменных домов и золотились купола пятиглавой церкви.

– Вот они, наши Зеленя. Может, здеся навсегда и останетесь, – зловеще сказал командир. – На перегной пойдете. Будет от вас земле польза.

С этим напутствием, под дулами винтовок, арестованные поднялись по крутой тропинке от пристани на обрыв.

Наверху был большой зеленый луг. Пастух гнал к домам стадо толстых коров, болтающих тугими выменами. До вечера, впрочем, было еще далеко – в конце мая дни длинные.

Вдаль, насколько хватало взгляда, тянулись распаханные, уже покрывшиеся яркой зеленью поля. Меж хат белели и лиловели сиренью сады – даже издали несся ее одеколоновый аромат. У самой околицы, на пустыре, учились штыковому бою юнцы в гимнастерках, с уже знакомыми зелеными повязками. Поочередно разбегались, с криком втыкали штык в чучело, выдергивали, возвращались в строй. Командовал усач с хорошей военной выправкой. У него на рукаве тоже была повязка, с двумя белыми кружками.

– Где «гочкиса» добыл, Семен? – крикнул он.

– Да вот, офицера́ подарили. Вечерять скоро думаешь, сотенный?

– Полчасика ишшо мальков погоняю – тогда. Заходь, десятник. Таисья борщу наварила.

– Зайду.

Говорили мирно, по-соседски, будто и не было никаких арестованных, из которых двое шли со связанными за спиной руками.

Село оказалось зажиточное. Дома все чисто беленные, заборы ровные и даже крашеные. На лавках сидели старики со старухами, глазели на чужих, но без большого любопытства. Видно, зрелище было привычное.

Улица вывела на площадь с рыночными рядами, где, несмотря на предвечернее время, шла бойкая торговля. Имелись и лавки – много, десятка два. Мона пробежала глазами по вывескам. «Мясо», «Булочная», «Москательные товары», «Бакалея», «Мануфактура», «Сапоги-галоши». Даже «Книги»! Да здесь больше магазинов, чем на полумертвом Невском, теперь Проспекте 25-го октября!

Каменные дома, окружавшие площадь, тоже выглядели нарядно – это при всероссийской-то разрухе. Из открытых окон длинного дома с вывеской «Четырехклассное народное училище» доносилось стройное пение – там занимался детский хор. Картина была бы совсем идиллической, если б в толпе не преобладала блеклая зелень фуражек и гимнастерок.

Задержанных подвели к особнячку в четыре колонны, с широкой лестницей. «Волостное правление», прочла Мона на скучной казенной табличке. Но выше, прямо по штукатурке, огромными затейливыми буквами было выведено «ДИРЕКТОРСКАЯ».

– Глаз не спускать, – приказал Семен конвою и взбежал по ступеням. – Пойду доложу директору.





Украинское село



Минут через пять, показавшихся Моне бесконечными, дверь правления с нехорошим скрипом начала открываться, да замерла. Кто-то собирался выйти, но приостановился.

– Считаешь, расстрелять? – спросил властный, далеко слышный голос. – Сейчас поглядим.

Мона приготовилась увидеть кого-то очень страшного.

На крыльцо, однако, вышел человек весьма мирной, даже скучной наружности. Был он преимущественно сер: полуседые волосы в кружок, такая же бородка а-ля Чернышевский, железные очки. Под мышастым пиджачком виднелась рубашка навыпуск с украинским вышитым воротом. В руке человек держал стакан с чаем. Оружия на нем не было.

– Здравствуйте, ребята, – кивнул он конвойным. – Коля, на тебя соседи жалуются. Ты ко мне потом зайди. Сайкин, книжку прочитал? Как твоя мать, Тиша? Не выздоровела?

Все трое почтительно поздоровались, называя его «господин директор». Каждый что-то ответил, но Мона не слушала – у нее громко стучало сердце. В этом Чернышевском, в его мягких движениях, в тихом, по-учительски поставленном голосе было что-то пугающее. Точно так же приготовишкой она боялась грозную директрису.

Человек не спеша спускался по ступеням. Теперь он смотрел на задержанных. Глаза у него оказались тоже серые, внимательные.

За директором шел десятник Семен, показывал на каждого пальцем, вполголоса что-то объяснял.


«Ордена… Шифра… Психованная», – разобрала Мона и, поймав на себе изучающий взгляд атамана, пару раз судорожно дернула головой.

– Господин начальник! – громко сказал Канторович. – Разрешите обрати…

Получил от конвойного удар прикладом под ребра, поперхнулся.

– Будешь говорить, когда вызовут к доске, – укоризненно покачал головой директор. – Никакой дисциплины, а еще офицер. Отдай ему ордена, Семен. Он их честно заслужил. Смелый человек – по глазам видно. И опасный. Второй тоже непрост. Отведи их в инспекторскую, к Степану Акимовичу. Пусть допросит про шифры и прочее. А вы, – обратился он к отцу Сергию, – пожалуйте ко мне, поговорим. И дочку прихватите.

К возражениям атаман, видно, не привык. Отдав распоряжение, повернулся и пошел назад в дом.

Десятник похвастался конвойным:

– Не зря я лодошника доставил. Слыхали? Сам с им говорить будет. А я сразу скумекал: дедок непростой.

Канторовича со Скукиным повели к воротам. Мона с ними не простилась, даже не посмотрела вслед. Она знала: сейчас решится судьба.



От волнения она толком не разглядела внутренность правления. Кажется, там сидели за столами люди, где-то стучала пишущая машина. Мона смотрела только на сутуловатую спину директора.

Он толкнул дверь, поманил за собой:

– Пожалуйте.

Эта зловещая вежливость пугала больше всего.

Они оказались в кабинете, очень похожем на учительскую. Ничего воинственного – книжные шкафы, на столе несколько тетрадей, даже что-то вроде классного журнала с разграфленными страницами, исписанными аккуратным почерком.

Директор сел к столу, показал рукой на два стула.

– Ну-с, кто вы на самом деле? Что не отец с дочерью, это видно. И про психическое заболевание тоже врать не нужно. У нас в больнице работает отличный психоневролог из Харькова. Если что – проверит…

– Психоневролог? В сельской больнице? – удивился отец Сергий.

Мона недоверчиво покосилась на него. Это единственное, про что он хочет спросить?

– У нас в Зеленой Школе есть любые врачи. Сами приезжают из города. Потому что у нас сытно и спокойно. – Директор погрозил пальцем. – Но вы меня, пожалуйста, не перебивайте. Я еще не закончил. Итак, вы не отец с дочерью, женщина не психическая, и никакой вы, разумеется, не лодочник. Говорите правду. За ложь я наказываю.

Вроде бы не самое грозное по военным временам слово «наказываю», но Мона задрожала.

Отец Сергий же смотрел на атамана безо всякого испуга, скорее с любопытством.

– Про б-бесноватость я сказал, чтобы ваши вояки не приставали к даме.

– У нас не насильничают. За это – наказание третьей степени.

Директор разглядывал отца Сергия с неменьшим интересом.

– Послушайте, за тридцать пять лет педагогической работы я научился очень хорошо видеть людей. В вас ощущается личность недюжинного масштаба…

Мона с удивлением уставилась на отца Сергия. Он, конечно, был старец солидный, но чтобы прямо «недюжинного масштаба»? Или она что-то в нем упустила?

– Вы, конечно, не шпион, как предположил десятник, – продолжил директор. – Не тот калибр. Кто же вы тогда?

Он допил чай и внезапно – Мона вскрикнула – швырнул пустой стакан отцу Сергию прямо в лицо. Стакан был перехвачен в воздухе.

Директор довольно рассмеялся.

– Я же вижу – поразительная точность каждого движения. Как у циркового акробата. Кто вы?

– В том числе и акробат, – невозмутимо ответил отец Сергий, ставя стакан на стол.

– А помимо того?

– Исследователь. У меня этнографическая экспедиция. Изучаю русский анархизм. С этой точки зрения ваша «республика» мне очень интересна.

Мона не верила своим ушам. Как можно так разговаривать с человеком, который в любую минуту может отдать приказ о твоем расстреле?!

Но директор не рассердился.

– Давайте познакомимся, – сказал он. – Никодим Львович Жовтогуб. Только у меня здесь, упаси боже, не республика, а школа. Зеленая Школа. И по части анархизма вам лучше не к нам, а в Гуляйполе, к Нестору Ивановичу Махно. Он, по молодости и склонности к романтизму, любит «черную правду». А у нас тут правда зеленая.

– Что это такое – «зеленая правда»? Расскажете? – спросил отец Сергий так, словно это была самая обыкновенная светская беседа.

– С удовольствием. Нечасто доводится поговорить с умным, взрослым человеком. Вечная проблема педагога – всё время ты окружен детьми.