Не прощаюсь

Странный странник




Проснулась со ртом, полным слюны. Пахло наваристой ухой. Нос даже сквозь повязку унюхал чудесный запах еще до того, как пробудился мозг.

Грело нежаркое, ласковое солнце. Всё так же покачивался плот. Приоткрыв глаз, Мона увидела, как мимо проплывает обрывистый правый берег, обрамленный светлой зеленью кустов.

– Так не спас душу-то, дед? – лениво спросил сиплый голос. – Не утаился от мира?

Другой, глуховатый, ответил с легким заиканием:

– От него утаишься. Сам ко мне з-заявился.

– Погнал под зад коленкой? – засмеялся первый. – Это да, это он умеет. Уху-то ешь.

Зазвенели ложки. Мона открыла оба глаза, но пока лежала тихо, чтобы разобраться, кто тут и что.

На железном листе догорал костерок. Рядом, на подставке из трех кирпичей, стоял дымящийся котелок. Едоков было трое. На давешнего парнишку, громко хлюпавшего похлебкой, Мона смотреть не стала – его она уже видела. Двое остальных были такие: широкий небритый дядька с медной рожей (не иначе дядя Стась) и седовласый старик в монашеской скуфье, в перепоясанной вервием рясе. Этот сидел в одну четверть, так что разглядеть можно было только сухую скулу, обросшую белой бородой, и ус – не седой, а черный.

Запахло еще вкусней – это на углях, оказывается, доспевала рыба. Ужасно хотелось есть, но Мона пока еще не решила, пора ей официально просыпаться или нет. В меднорожем плотовщике, в пластике его жадных движений чувствовалось что-то тревожное. Такие вещи Мона хорошо угадывала. Как хищно обгрыз он одну, вторую, третью плотвичку! Как неприятно облизал пальцы!

Вдруг старшой обернулся – Мона едва сомкнула ресницы.

– Эх, рыбку пожарить да бабу отхарить. – Сыто рыгнул. – Буди, что ль, свою уродку, Фомка. Попользоваться ей желаю.

Притворяться больше смысла не было. Мона рывком села.

– Я говорила, я не даром, – быстро сказала она. – А не хотите – я сойду. Только к берегу пристаньте.

– Знамо, что не даром. Сейчас и расплотишься.

Стась подходил к ней, скрипя галошами, распускал ремешок на штанах. Снизу он казался огромным.

– Сдурел ты? – крикнула Мона. – У меня нос сгнил, заразишься!

Сдвинула повязку – для наглядности.

Но старшой не испугался.

– Дак и я такой же. Пожалеем друг дружку, бабонька. Хворый хворого. Ты харю-то подолом прикрой, глядеть погано.

Она рванула к себе мешок, щупая среди тряпья револьвер, но от нервов не находила.

– Фомка, вторым будешь? – спросил Стась паренька.

– Не, дядь, мне жаниться ишшо.

Сказано было вяло. Помощи с той стороны не будет.

– Ну, гляди. Может, после разохотишься. А ты, дед? Или тебе уже не надо?

– Не надо, – брезгливо ответил монах. Этот и вовсе отвернулся.

Так и не нащупав «бульдог», Мона решила, что прыгнет в реку. Плавала она отлично, и до берега недалеко. В любом случае лучше промокнуть, чем стрелять в живого человека, даже такого.

Пробежала шага три, а потом упала и не сразу поняла, в чем дело, – только когда Стась, а за ним и Фомка захохотали.

Пока Мона спала, кто-то привязал ее веревкой за ногу. Распутываться было некогда, сверху уже нависала медная рожа.

Рука снова сунулась в мешок и на этот раз сразу попала на рельефную рукоятку.

– Отойди! – крикнула Мона, наставив на плотовщика прыгающий ствол. – Выстрелю!

На секунду или, может, две рожа скалиться перестала. Потом снова расползлась.

– Не, не пальнешь. Кишка тонка.

Здоровенная лапища вырвала «бульдог», вторая ловко и очень больно влепила Моне затрещину.

– Раскладайся! – велел старшой. – А забрыкаешься, ногами потопчу. Ну!


Наступал жизненный момент, когда праздновать и радоваться было нечему. В такие черные минуты остается только одно – кричать. И Мона закричала, отчаянно и безнадежно:

– Ааааааааа!!!

– Орать ори, это можно.

Стась нагнулся, ухватил полы балахона. Мона захлебнулась, умолкла.

– Она не хочет. По-моему, это очевидно, – донесся голос старика. – Оставь ее в п-покое.





Плотогоны



Плотовщик обернулся:

– Не встревай, дед. В реку скину.

Монах или странник, бог разберет, с неожиданной для такого возраста легкостью поднялся.

– Повторяю последний раз: отстань от нее.

Сзади на нежданного заступника прыгнул, обхватив руками за горло, Фомка. Старик сделал какое-то движение – парень перевернулся кверху ногами, с размаху приложился о бревна. Затих.

– …! – матерно зарычал старшой. – Убью!

Вскинул ручищу, в которой маленький револьвер показался вовсе игрушечным.

Грянул трескучий выстрел. Промахнуться с десяти шагов было невозможно, но странник с какой-то почти неуловимой для глаза быстротой присел и, как бы продолжая то же движение, подхватил чугунок с ухой.

Второй выстрел юркого старца тоже не задел – он качнулся вбок. А котелок, брошенный с неистовой силой, мелькнул в воздухе и звонко ударил Стася в лоб.

Плотовщик взмахнул руками, выронил оружие, с плеском шлепнулся в воду.

Мона, разинув рот, посмотрела: вынырнет?

Нет, не вынырнул.

Снова всплеск. Это очнувшийся Фомка прыгнул с плота в воду и отчаянными саженками поплыл к берегу.

У Моны дрожали руки. Голос тоже.

– Этот человек… утонул?

– Туда и дорога, – недовольно буркнул странник. – Нашли о ком жалеть. Вот котелок – да, жалко. Пригодился бы.

– Я не в том смысле, – быстро сказала Мона. Не хватало еще упрекать нежданного спасителя. – Мне его не жалко. Это был ужасный тип. Как удачно вы ему попали прямо в лоб!

– Повезло… – Странный странник опустился на корточки, развязал веревку. – Он вас ударил. Поверните-ка голову, посмотрю… Кровоподтека не останется.

– Вы не монах, – сказала Мона, глядя на него. Лицо у старика было не вполне старческое: на лбу всего одна морщина, вертикальная; глаза синие, не выцветшие от возраста; длинные волосы и борода седы, но усы действительно совсем еще черные. Пощупать бы фактуру щек и подбородка, стало бы понятно, что за человек.

– Вы из образованных. По речи ясно. Зачем вам маскарад: борода, ряса, шапочка?

– Я год не стригся и не брился. Жил в северном монастыре. Оттуда и одежда. Монахи неспроста такую носят. В ней на п-пленэре удобно. Передвигаться по стране в нынешних условиях – тоже. Старый чернец никому не интересен. Как, впрочем, и нищенка с третьей стадией сифилиса. – Он скептически разглядывал декорацию на Монином лице. – У вас, сударыня, язвы размазались. Что это за желтые капельки – итальянская смолка?

Мона схватилась за нос.

– Сейчас смою… Как вас зовут?

– Последний год звали «братом Сергием». Или «отцом Сергием», в зависимости от того, кто ко мне обращался.

Не хочешь говорить свое имя – не надо, подумала Мона и ответила в тон:

– А я по документам швея Федосья Кукушкина.

Он равнодушно кивнул и отошел.

У края плота Мона села на колени и долго смывала краску, искоса посматривая на «брата-отца». Наверное, тоже пробирается на юг, но зачем? Кто он? Офицер? Вполне возможно. Осанка прямая, движения четкие, по манере говорить видно, что привык командовать. Если военный, то наверняка генерал, оно так и по возрасту получается. Хотя для военного что-то очень уж свободная моторика – не чувствуется мундирной скованности. Интересно…