Не прощаюсь

Единственное, что Романов доверил московским чекистам, – подготовить «скрадку», она же «засидка». Этим термином, применяемым в охоте на кабана или волка, у контрразведчиков называют пункт стационарной слежки. Орлов сказал, что прямо напротив дома, где живет «бригадный командир» Гущин, снята квартира с телефоном. На случай, если объект, как в прошлый раз, возьмет извозчика, приготовлен велосипед.

Квартирой Алексей остался доволен. Оттуда просматривался не только гущинский подъезд, но можно было даже заглянуть в окна. На кухне были заготовлены папиросы и продукты – хлеб, колбаса, жестянка чаю.

Однако в «скрадке» не сидят в одиночку. Нужен напарник, а то ни умыться, ни в уборную отойти.

Протелефонировал на Поварскую.

– Орлов, пришли мне на Семеновскую этого твоего прапорщика. Как его, Шмидт?

– Шварц. Ага, все-таки потянулся к коллективному труду, кустарь-одиночка. Жди. С агентом Шварцем ты не соскучишься, обещаю.

Прапорщик, даже «керенского набора», закончил хотя бы офицерские курсы. Значит, худо-бедно обучен составлять схемы, вести учетную запись, грамотно пользоваться биноклем – чтоб не демаскировать себя бликами. Опять же студент, не пролетарий, с которым и не поговоришь толком. Черт знает, сколько тут куковать.

Появился Шварц уже через час и своим видом навел на Алексея тоску. Лучше уж был бы пролетарий. Такой утрированный еврей с черносотенной карикатуры: носатый, губастый, с копной мелкокурчавых волос, еще и в пенсне. Единственно не картавый, а с неприятной питерскому уху маасковской растяжечкой.

– Вы и есть праславленный мастер сыска? – спросил новый помощник, скептически оглядывая Алексея. – Оочень приятно.

– Там поглядим, приятно или нет, – ответил Романов, проигнорировав протянутую руку.

Он эту интеллигентскую породу хорошо знал. Станешь политесничать – сядет на голову, начнет демонстрировать, какая он уникальная и яркая личность. А если сразу против шерсти – надуется, зато будет стараться.

Коротко и сухо объяснил, что придется делать и каковы правила наблюдения.

Шварц брезгливо выслушал. Вполголоса сказал:

– Дуболом и антисемит. Ну и черт с ним.

– Что?! – поразился Алексей.

Напарник вежливо объяснил:

– Не обращайте внимания. Это я сам с собой. Привычка.

И стало ясно, что с агентом Шварцем действительно не соскучишься.

Наблюдение он, впрочем, вел безукоризненно. Встал сбоку от окна, в тени. Проделал в тюлевой занавеске дыры для окуляров. Головой не вертел, ни на что не отвлекался. Только всё время напевал довольно противным фальцетом, словно в комнате никого больше нет. Песни были тягучие, странной мелодики и совершенно непонятного содержания.

– Что это за язык? – спросил Романов, от нечего делать затеявший разборку и смазку «нагана».

– Древнееврейский. Я еврей, если вы не догадались, – язвительно ответил Шварц, не отрываясь от бинокля. – Кстати говоря, интересно это вам или нет, в прихожей зажегся свет. Вижу мужчину, надевающего котелок. Собирается выходить.

Алексей в десять секунд собрал револьвер, кинулся к двери.

– Ни на что не отвлекаться! Всех приходящих записывать.

Скатился по лестнице. Осторожно выглянул из парадной.

Гущин как раз выходил на улицу. Поднял воротник, слегка поежился (с неба побрызгивал дождик). Двинулся в сторону Таганской площади.

Романов ходил за ним до вечера. У Гущина произошло три встречи, все короткие: две с незнакомцами, третья – опять со Стаднисом. По психопластике было видно, что Гущин для всех троих старший. Значит, полковые командиры. Не то.

Вернулся Алексей в сумерках.

Напарник все так же сидел с биноклем у окна, мельком оглянулся, поморщился, ничего не сказал.

Рядом лежал листок. Романов заглянул:

16.45 – Дворник. Пробыл 4 мин.

17.12 – Почтальон. Настоящий. 1 мин.

18.50 – Связной. Всегдашний. Рост ок. 6 фут., худ., легк. хром. на лев. ногу. 1 мин.



– Откуда вы поняли, что почтальон настоящий, я предположить могу. Очевидно, он разносил почту и по другим квартирам. Но с чего вы взяли, что хромой был связным, да еще всегдашним?

– Вошел с газетой, вышел без, – буркнул Шварц. – В газете удобно маскировать шифровки. Поцеловал хозяйке руку, что-то коротко сказал и сразу ушел. Значит, не в первый раз.

– Кажется, с напарником мне повезло. – Романов улыбнулся и пропел запомнившуюся строфу из шварцевской песни: – Шалу шалом, шалу шалом, Ерушалаим.

Шварц оглянулся еще раз, уже с интересом.


Констатировал:

– Не дуболом и, кажется, не антисемит. Давай, что ли, познакомимся? Я – Ося.

Под разговоры служба пошла веселей.

Иосиф Шварц раньше был студентом Московского технического училища. До семнадцатого года не воевал, потому что имел «белый билет».

– Зачем мне умирать за русского царя? Мы, евреи, от России и Романовых хорошего видели мало, а плохого много. Я был сионист. Думал, получу диплом и уеду в Палестину. Пускай русские живут как хотят, а нам, евреям, надо строить свое государство. Но после Февральской всё изменилось. Гляжу вокруг – нравится. Э, думаю, если больше нет черты оседлости и дискриминации, зачем уезжать? Где родился, там и пригодился.

– Поэтому ты пошел в армию?

– В армию я пошел из-за Миркина.

– Из-за кого?





Гусарский штабс-ротмистр А.Виленкин, один из руководителей “Союза евреев-воинов”



– Ты не знаешь, кто такой Миркин? – поразился Шварц. – Я думал, все люди знают Миркина. Хотя, конечно, до недавнего времени «все люди» для меня означало «все евреи». Лев Миркин – председатель «Союза евреев-воинов». Гусар, заслужил на войне полный георгиевский бант, но до Февраля оставался вольнопером, потому что евреев в офицеры не производили. Зато в семнадцатом, когда запрет отменили, в несколько месяцев дослужился до ротмистра. Прошлой весной он выступал перед сионистской молодежью, убеждал не уезжать, говорил: наша родина – Россия, а родину в трудный час не бросают. Хорошо выступал. Ну, я выкинул «белый билет», закончил школу, попал на фронт. Но в окопах мне мозги быстро прочистили. Когда все вместе, рядом, и каждого в любой момент может убить или покалечить, быстро понимаешь, что это не важно, кто еврей, а кто нет. Важно, кто смелый, а кто трус, кому можно доверять, а кому нельзя.

Романов кивнул. Он знал, как это бывает. А потом рано или поздно встречаешь своего Орлова, и тот объясняет тебе, в чем правда – если ты к тому времени сам еще не понял.

– Я главное что́ уяснил? Миркин хоть и герой, но ошибается. Родина человека не Россия и не Израиль, а вся земля. И пока на всей земле не устроится хорошая жизнь, ни в России, ни в Израиле хорошей жизни тоже не будет. Это и есть главная на свете правда. Так я стал большевиком-интернационалистом, – важно закончил Шварц.

– Но все равно остался евреем. Песни поешь, антисемитов вычисляешь.

– Разве утка может перестать быть уткой оттого, что она – птица? – пожал плечами бывший прапорщик. – Это отлично, что я еврей. Евреи нужны мировой революции. Потому что мы есть во всех странах. Мы – как цемент, который всё сцепит. Или нет – мы электрические провода, по которым пойдет ток и всюду загорится свет… Ой, у них свет погасили. Спать ложатся. Может, и нам отдохнуть? Третий час ночи.

– Отдохну я, мне завтра наверняка опять по городу бегать. А ты сиди, наблюдай.



Алексею показалось, что он только-только сомкнул глаза, когда по лбу что-то щелкнуло. Вскинулся на топчане – в лицо полетела еще одна скомканная бумажка.

Через окно сочился рассвет.

– Подъем, – тихо сказал Шварц, отрываясь от бинокля. – В прихожей свет. Объект надевает шляпу.

Романов уже натягивал сапоги.

– Который час?

– Двадцать минут пятого.

Куда Гущин собрался в такую рань? Это неспроста.

– Можешь подрыхнуть, пока меня нет, – крикнул Романов уже из коридора.



Объект вел себя не так, как вчера. Через каждые десять шагов озирался. Знать, важное дело. Вчера встречался с подчиненными, сегодня идет к начальнику – это было бы логично.

Горячо, горячо!

Смешные гущинские предосторожности для Алексея, конечно, проблемы не представляли. На пустой улице можно отстать на безопасную дистанцию, а перемещаться бросками, от прикрытия к прикрытию.

Так дошли до Таганки, где Романову сначала не повезло. Надо ж такому статься! Из-за угла вдруг выехал извозчик, черт знает откуда приблудившийся в этот глухой час. Гущин махнул рукой, уселся. Вот когда пригодился бы велосипед!

Но удача сменила гнев на милость. Извозчик переспросил зычным голосом, далеко слышным в рассветной тиши:

– К Страстному? Доставим!

Пролетка покатилась вниз по Земляному Валу.

Минут через пять Романов тоже нашел извозчика. Тот не хотел брать седока – у него закончилась смена, но Алексей за неимением удостоверения предъявил «наган». Убедительный довод подействовал.

Погнали со всей мочи и более коротким путем – через Яузу и по бульварам. Поэтому на площадь перед Страстным монастырем Романов попал раньше и несколько минут прятался за одиноким, нахохленным Пушкиным, прежде чем на углу Сытинской типографии остановилась знакомая коляска.

Потом Гущин довольно долго петлял переулками, постоянно оглядываясь. Романов тихой тенью скользил сзади.