На боевом курсе!

В небе пусто, даже птиц не видно. И это нам на руку. Вот-вот солнце за спиной взойдёт, вообще отлично будет. Прямо по его лучу и пойдём вдоль канала. Надеюсь, утреннее солнечное сияние прямо в глаза сильно затруднит немцам наше обнаружение. Теперь лишь бы с кораблями в канале повезло…

Что самое интересное, в эфире стоит мёртвая тишина. Все молчат, никто не работает. Ну и ладно.

Довернули вправо, пошли над Кильским каналом. С высоты он кажется тонкой ниткой, тянется, изгибается, сверкает причудливо водной гладью на выкатившемся из-за нашей спины солнышке. А нужных нам целей не видно. Плывём в утреннем неподвижном небе на запад, всматриваемся изо всех сил вперёд. Неужели столько времени потеряли впустую? Нет, вон далеко впереди что-то чернеет, словно дым от пароходной топки расплывается по небу.

Машина летит ровненько, воздух ещё не прогрелся – болтанки нет. Внизу проплывают окраины города, лента канала плавно изгибается, расширяется, уходит вперёд. Ещё через минуту проходим над тем местом, где явно должны расходиться встречные корабли – правильный круг и уходящий влево просторный затон. После него канал начинает изгибаться вправо, сужается, и вот тут нам везёт…

Одновременный толчок в плечо справа и слева заставляет меня болезненно поморщиться, а самолёт вздрогнуть. Больно уж сильно ударили. Даже тёплая одежда слабо помогла. Зато после встряски больше никаких ударов не последовало. А восторг пассажиров понятен – далеко внизу ползут несколько кораблей. Пока наблюдаю только двоих, да и то второй в предутренней дымке почти не виден, но зато чуть дальше прекрасно вижу поднимающиеся вертикально в небо чёрные дымы. Уходят суда вдаль по каналу.

– Внимание! Вижу цель! Снижаемся! – медлить нельзя, второго захода может и не получиться. И выбирать особо не нужно, все приблизительно одного размера.

Убираем обороты моторов и снижаемся прямо на корму замыкающего караван корабля. И мажем, мажем, слишком поздно начали снижение. Не успеваем! А увеличивать вертикальную скорость нельзя, конструкция самолёта может не выдержать таких нагрузок. Штурман приник к прицелу, мечется взглядом то на приближающиеся корабли, то вновь возвращается к прицелу.

Уходит под брюхо самолёта серая туша военного корабля, и снова внизу серая в бетонных берегах гладь воды. Показалось, что даже направленные прямо мне в лицо орудийные стволы увидел. С такой-то высоты… Точно, показалось. Но до чего же реально.

И никакого шевеления на палубе. Спят немцы, не проснулись ещё. Или не очухались от нашего внезапного появления, не ожидали такого эффектного захода.

– Фёдор Дмитриевич, работаем по второму! – кричу штурману.

Штурвал подрагивает в руках, слишком сильно разогнались, тянет вниз, приходится уменьшать скорость снижения. Но успеваем занять нужную для нас высоту. И не низко, средненько – чтобы и бомбы успели разогнаться, и под свои же взрывы самим же не попасть, но и не высоко, чтобы не промазать. Опыта-то бомбометания у нас на «Муромцах» мало. Да вообще мало! Самое же главное, нас пока никто так и не обнаружил! Слишком уж неожиданно для всех наше появление здесь, на этих берегах. Не ждали!

Всё, пора переводить самолёт в горизонтальный полёт! Падает, падает скорость, и сразу же затихает дрожь на рулях, добавляем обороты, тяну штурвал на себя, плавно и мягко. Убираю малюсенький крен, выравниваю самолёт по прибору и горизонту. Ветра и сноса практически нет. Иду на четырёхстах метрах, прямо по курсу вырастает очередная чёрно-белая громадина – дымит закопчёнными трубами. Только сейчас в сознании откладывается, что это гражданский корабль. Мельком отмечаю, что судно сильно загружено – сидит уж очень глубоко в воде. Это радует. И раз замыкающим явно какой-то военный корабль, то это караван. Ещё успевает промелькнуть догадка – явно сырьё из Швеции. И возникает соблазн пройти вдоль него, выбрать самую лакомую цель, но давлю, давлю это желание в зародыше. Нет у меня ни времени на это, ни возможности. И топлива мало, и немцы вот-вот нас обнаружат и сыграют тревогу. Да уже наверняка обнаружили и сыграли! Так что придётся работать бомбами по вот этому кораблю, вырастающему внизу впереди.

– Открыть люки!

В кабину врывается утренний холодный воздух. Но после мороза высоты лично мне он кажется тёплым. Чётко слышу, как становятся на фиксаторы створки бомбового люка. И не только слышу, но и чувствую срабатывание механических замков пятой точкой.

– Приготовиться!

Оглядываюсь назад, в кабину. Успеваю ухватить взглядом замершую возле рычага сброса бомб фигуру механика, его горящие лихорадочным блеском широко распахнутые глаза на белом лице и медленно-медленно что-то шепчущие губы. Замечаю и намертво запоминаю эту картинку, и тут же переношу взгляд на наплывающую серо-стальную громаду корабля. И в самый последний момент срабатывает озарение, и я отворачиваю в сторону от оси корабля градусов на пятнадцать – чтобы увеличить площадь накрытия. Жёстко фиксирую самолёт на новом курсе и… Да пора же! Почему лейтенант медлит?

– Давай! – орёт во весь голос штурман, и я точно так же кричу, надрывая изо всех сил горло, как будто от этого крика всё сейчас зависит – и точность попадания, и удача.

– Сброс!

И, кажется, даже слышу, как срабатывают держатели бомб, как клюют носом и уходят вниз крашенные чёрной краской четыре восьмидесятикилограммовые фаршированные взрывчаткой тушки.

Самолёт освобождённо подпрыгивает вверх, придавливаю его несильно и сразу же даю команду увеличить обороты моторам до максимальных.

– Люки закрыть! – кричу назад. За спиной резко обрывается гул ветра. И ревут двигатели, тащат нас вперёд, а я про себя считаю медленно тянущиеся секунды. Одна…

Уходим вверх и влево, крутим плавный разворот. Если вправо, то немцы сразу догадаются, где нас можно искать. А так есть маленькая вероятность, что потеряют на какой-то малый миг. А нам больше и не нужно. Две… Уйдём в глубину суши, потом – в море, там снизимся и развернёмся на нужный курс, сядем, где и рассчитывали. Бензин? Должно хватить. Под обрез, но должно. В крайнем случае сядем где придётся. Ну и главная опасность – немецкие истребители. Сами-то они нам не страшны, но вот если на них успели установить пулемёты… Три… Ладно, мы тоже не беззубые, и не зря я своих стрелков заставлял тренироваться. Вот и посмотрим, чьё кун-фу круче…

Бросаю взгляд на боковое окно, а там ничего не видно. Великий князь весь обзор своим тулупом перекрыл. А второе штурман занял. Да ещё и Второв между ними затесался. Четыре… И ничего ведь не сделаешь. Ни первому, ни второму. И если первому просто так ничего не сделаешь, то у второго это работа. Ему по уставу положено так делать. Правда, истины ради стоит сказать, что и устава того пока ещё нет, но он точно будет. Ладно, пусть посмотрит, полюбуется на результаты своего труда…

Взрыв сначала услышал, а потом и почувствовал. Когда смог с трудом удержать самолёт. И тряхнуло, и поболтало от души – даже в какой-то миг показалось, что крылья отвалятся. Все эти порывы даже парировать не пробовал, так старался, чтобы совсем уж сильно не болтало, и всё. А если бы начал сопротивляться и рулями работать, то точно бы что-то в конструкции не выдержало – развалилось бы. Поэтому пришлось потрястись да поматериться, и даже вслух, так как очень уж страшно было. И стесняться нечего, да и некого. Потому как кто сидел, тот так и продолжал сидеть, крепко в своё сиденье вцепившись, а вот тем, кто в этот момент на ногах к своему несчастью находился, не повезло. Пришлось по полу покататься. Это я купца с князем имею в виду. В основном купца, потому как Александр Михайлович на его мягкую тушку приземлился и почти сразу же к окну вернулся. А вот Второв замешкался, предпочёл всю болтанку на полу проваляться.

И всё это время мы продолжали карабкаться вверх и уходить в сторону побережья. Уходили под дружный довольный рёв великого князя и нашего штурмана.

Я этого восторга не разделял, потому как в отличие от них ничего не видел, да и не до этого мне было. Больше старался удержать машину в нормальном полёте да в работу моторов вслушивался. А ну как какой шальной осколок умудрится до нас долететь… Вряд ли, конечно, но каких только чудес ни встретишь в этой жизни. А Александр Михайлович и наш штурман рассмотрели всё в мельчайших подробностях, так как от окон не отлипали. А что попали удачно, так это и так понятно. Больно уж довольные возгласы доносились от окон.

Высоко забираться не стал, перевёл самолёт в горизонтальный полёт на двух тысячах метров. Как раз и город слева показался. Проходим над его окраинами.

– Командир, наблюдаю внизу справа самолёты противника! – звенит от волнения голос Маяковского.

А мне ничего не видно! Рявкаю во весь голос:

– Пассажирам занять свои места, парашюты надеть! – краем глаза вижу ошарашенную моим рявканьем физиономию князя и сразу успокаиваюсь. Следующую команду выговариваю почти спокойно: – Александр Михайлович, вы мне весь боковой обзор загораживаете. Потрудитесь пройти на своё место. И парашюты не забудьте с Николаем Александровичем надеть, от греха подальше.

Пусть уж лучше на свои места уходят, там хоть какая-то защита бортов присутствует.

– Сергей Викторович, разрешишь? – справа ко мне наклоняется Игнат, показывает рукой на курсовой «максим».

– Давай. Был же уговор.

И смотрю, как казак сноровисто приникает к пулемёту. Следом протискивается Семён, придвигает поближе к себе патронные короба.

Оглядываюсь назад, в проход грузовой кабины, ловлю взгляды стрелков, подмигиваю им и кричу, стараясь перекричать рёв моторов:

– Стрелять без команды, как в Гатчине учили! Про упреждение не забывайте!

Кивает в ответ Маяковский и приникает к прикладу «мадсена». По левому борту то же самое зеркально проделывает Сергей. Орлы! Сейчас и посмотрим, чему наши поэт и механик на ускоренных курсах научились…


На постановке задачи Колчак особое внимание обращал на усиленную оборону немцами морских путей из Швеции, в частности Дивизией обороны побережья и Портовой флотилией в Киле с её авиацией под общим командованием гросс-адмирала Генриха Прусского. А мы как раз и забрались в самую середину этой усиленной обороны. Да ещё и похулиганили тут немного в Кильском канале. И вряд ли после всего этого нас отсюда просто так выпустят… Похоже, сейчас и схлестнёмся с его питомцами, с асами Генриха.

Поёрзал в кресле, усаживаясь поудобнее, перехватил пальцами рога штурвала, пошевелил ступнями. На уже привычную боль в бедре не обратил внимания. Так и идём. Лезть вверх нет никакого резона – по слухам, у немцев новые «Фоккеры» и «Альбатросы» на четыре тысячи метров забираются. С трудом, правда, но ведь забираются. Зато мы на этих же тысячах со всех концов Германии видны будем. Одного топлива сколько сожжём, пока залезем. А ещё нам скоро предстоит свои следы заметать, как только береговую черту пройдём. Потому как нет у меня никакого желания пристальное внимание немцев к месту нашей будущей посадки привлекать. То есть к датским берегам. Поэтому и нужно будет постараться отбиться от истребителей противника над его же территорией… В крайнем случае, над проливами. Над ещё одним Бельтом, название которого не выговорить с первого раза.

– Как, Фёдор Дмитриевич, не страшно? – отвлекаю от окошка штурмана. Что-то очень уж пристально он вниз смотрит, даже не отрывается ни на секунду. Приободрить его, что ли?

Лейтенант отлипает от стекла, оглядывается и смущённо улыбается в ответ:

– Страшно, Сергей Викторович. Страшно. Это же случись что, сколько нам падать… Нет, на кораблях всё-таки лучше. Спокойнее. Вода рядом.

– Понимаю. Но мы падать не собираемся! Всё хорошо будет! Только вы от окна отойдите. Чтобы обзор мне не загораживать. Лучше за нижней полусферой наблюдайте… Как отрабатывали. Помните?

Лейтенант кивает в ответ и приникает к нижнему окошку в полу кабины. К тому самому, где у нас прицел установлен. Ну и хорошо. Одно только плохо, слётанности и сработанности у нас нет, приходится вот так, на ходу, на бегу экипаж в единое целое сбивать.

– Командир, с моей стороны снизу сзади три тройки догоняют! – громкий доклад Маяковского перекрывает рёв двигателей.

И сразу же эхом так же громко откликается Сергей с левого борта:

– Со стороны Киля ещё две тройки идут!

– И со стороны солнца заходят… Навстречу… Только не могу посчитать, сколько их, – поворачивает ко мне голову Игнат.

Ну, этих я и сам вижу. Почти всех. Идут с моря, чуть выше держатся. Но до них ещё далеко. Обложили нас со всех сторон. Глядишь, навалятся скопом и задавят численностью. Поэтому нужно бить их по группам! Будем крутиться. Киваю в ответ казаку, подмигиваю ободряюще и в полный голос, для всех, ору: «Прорвёмся!»

Уходит назад берег, впереди море во всю ширь. И солнце в глаза! «Мадсен» Маяковского выдаёт короткую пристрелочную очередь, замолкает на мгновение и почти сразу же размеренно тарахтит, словно неторопливо и не спеша начинает вколачивать гвозди в деревяху.

Слева пока тихо. Маяковский кричит: «Перезарядка!»

Оглядывается назад Игнат, смотрит на меня, а в глазах азарт плещется. И мольба. Киваю в ответ и заваливаю самолёт в правый крен, помогаю педалью развернуться буквально на пятке. В лобовом окне силуэт самолёта с крестами. Тут же оживает «максим». Какая пристрелка? Одной длинной очередью выбивает четверть ленты и замолкает. От немца только обломки в разные стороны полетели. Игнат даже не оглядывается, даёт отмашку левой рукой, и я перекладываюсь в левый крен. Хорошо ещё, что обломки уже успели вниз уйти. Буквально одновременно с этим начинает стрельбу «мадсен» Сергея, бьёт короткими очередями…

А дальше всё сливается в быстром круговороте. Резкие команды-отмашки влево-вправо руками Игната, размеренное тарахтение «мадсенов» за спиной, громкий мат Степана и, кажется, если мне не показалось, Второва. В какой-то момент обращаю внимание на усато-бородатое лицо великого князя рядом со мной, с горящими от азарта глазами, и тут же про него забываю. В кабине нечем дышать от резкого запаха сгоревшего пороха, на виражах по полу грохочут пустые короба и ленты. А мы крутимся и крутимся, резко теряем высоту, быстрым рывком взлетаем вверх, тормозим и виражим, виражим.

И в боковом окне откуда-то появляется суша, успеваю засечь взглядом стоящую на холме ветряную мельницу, широкий дымный след от падающего прямо на неё горящего самолёта с крестами. Картинка уплывает назад, потом снова возникает в окне, но уже без дымного следа. Зато на земле рядом с мельницей успеваю заметить красно-чёрный факел пламени… Повезло мельнику.

Затыкается пулемёт с правого борта, словно давится короткой очередью в три патрона, левый ещё несколько раз огрызается короткими очередями, но уже как-то лениво, без азарта и тоже замолкает.

Дольше всех держится «максим». Но и он в конце концов прекращает стрелять. Игнат какое-то время продолжает выцеливать кого-то в небе, плавно водит стволом туда-сюда и отпускает ручки. Упирается на руки, выпрямляется, садится задом прямо в ворох пустых лент, смотрит мне в глаза с какой-то довольной, скажем даже с бесшабашной лихой улыбкой на лице. Мол, сам чёрт мне не брат! Оглядывается на копошащегося с очередной лентой Семёна и во весь голос орёт:

– Отбились, командир! Я четверых на землю ссадил!

Лупит от восторга ладонями по крепкому фанерному полу и ещё раз громко повторяет:

– Я! Четверых! На землю! – потом уже чуть тише: – Не поверит ведь никто!

– И я двух подбил, – откликается сзади Маяковский.

– А у меня тоже двое, – вторит ему Сергей и добавляет: – Мог бы и больше, но когда первый вспыхнул и упал, так они испугались и близко не подходили. Да и крутился ты уж очень быстро, командир, прицелиться невозможно было.

А почему штурман молчит? Наклоняюсь вперёд, чтобы увидеть Фёдора, и ничего не выходит, чей-то тулуп мешает. Только сейчас соображаю, что это рядом со мной великий князь топчется в этом самом тулупе. Отрываю правую ладонь от штурвала и просто отодвигаю князя назад в проход. Ах, ты!

– Штурман!? Живой?

Лейтенант страдальчески морщится, держится за правый бок, но головой в ответ кивает утвердительно. А-а, если морщится и кивает, то уж точно живой.

Тут же над ним склоняется наш инженер и великий князь. А Второв где? Его-то почему рядом с князем не вижу? Оглядываюсь назад. Прямые солнечные лучи пронизывают самолёт от носа до хвоста, и в грузовой кабине всё прекрасно просматривается. Пространство так красиво прямыми лучиками расцвечивается… Это же сколько нам дырок в кабине наковыряли?! Сквозняк из открытых пулемётных окон быстро вытягивает кислый запах сгоревшего пороха, становится легче дышать, и гарь перестаёт резать глаза.

Сразу отмечаю бледное пятно лица и слабо поблёскивающие глаза промышленника. Живой! Отлично! Выпрямляется Маяковский, делает шаг в нашу сторону, поскальзывается на рассыпанных по полу гильзах и теряет равновесие, но каким-то чудом удерживается на ногах – успевает уцепиться руками и повиснуть на конструкции бомбодержателя.

– Олег Григорьевич, что там?

– Ничего страшного. Бок зацепило. Сейчас перевяжем, – инженер даже не оборачивается. Вдвоём с князем занимаются штурманом. А я гоню назад Маяковского. Ничего ещё не закончилось! И его место у пулемёта!





Глава 11




– Осмотреться на рабочих местах и доложить обстановку!

Любая команда заставляет людей собраться. А уж вовремя поданная и подавно. Сразу и полностью прекратились разброд и лишние шевеления в кабинах. И замолк за спиной начавший было набирать силу пока ещё неразборчивый бубнёж. А то, ишь, обрадовались победе. Рано, хлопцы, рано. Вот спинным мозгом чую, что рано…