MOBY. Саундтрек моей жизни

– Я не знаю, что делать, Джанет, – сказал я.

– Мы расстались, Моби. Тебе не надо ничего делать.

Она отвернулась и пошла вниз по лестнице метро, ее мокрое красное пальто блестело в резком белом свете флуоресцентных ламп.

Я был свободен. Печальный, мокрый и свободный. Я не знал, как встречаться, не знал никого, кто согласился бы встречаться со мной, но я был свободен.

Я повернулся и пошел вниз по улице, прислушиваясь к звукам мокрых шин такси на Бродвее. Мое лицо замерзло от холодного дождя, а шляпа пахла мокрой псиной. Я сделал это – расстался с Джанет. Но почему мне больно? И почему вообще быть одному лучше, чем быть с кем-то, кто тебя любит?

Я пошел на юг, мимо закрытых магазинов электроприборов и обуви. На углу Бродвея и Блекер-стрит стоял какой-то бездомный и курил сигарету.

– Слушай, помоги, а? Мелочи не найдется? – спросил он.

– Вот тебе, – ответил я и отдал ему все четвертаки, которые мы взяли с собой.

– Эй, спасибо, мужик! – сказал он.

– Благослови тебя Бог, – ответил я.

– Я пойду куплю что-нибудь в KFC, спасибо! – воскликнул он и торопливо пошел куда-то под дождем.

Я прошел мимо станции 6-й линии на углу Лафайет-стрит и Блекер-стрит. Фонари над входом были разбиты, и эта конструкция очень напоминала приоткрытый от усталости стальной рот. Я повернул направо на Мотт-стрит и дошел до дома. Прежде чем вставить ключ в замок, я посмотрел налево и направо: всегда нужно осматриваться в обе стороны, потому что, пока ты открываешь свою дверь, на тебя из тени может кто-нибудь наброситься, затолкнуть в дом, после чего пырнуть ножом или ограбить. Но сейчас было десять вечера, воскресенье, и шел сильный дождь, так что на улице никого не было.

Старая китайская семейная пара в соседней квартире готовила что-то, что пахло как собачья еда вперемешку с алюминиевой фольгой. А через дверь доносились их приглушенные голоса – они о чем-то спорили. Может быть, им стоило расстаться лет пятьдесят назад, чтобы в семьдесят лет не спорить друг с другом в маленькой квартирке?

Батареи у меня дома подрагивали от горячей воды и пара. Я положил шляпу, перчатки и пальто на батарею в гостиной, и вскоре вся квартира пахла как стайка мокрых собак. Все, теперь я не в отношениях. Это разве не должно привести к сексу, любви, неудачным свиданиям и прогулкам за ручку в «Кони-Айленде»? Я лично считал, что раз я один, то теперь мне не надо разговаривать с девушками, и я могу спокойно спать один, почитав на ночь «Дюну».

Я подумал, как Джанет пересаживается на другую линию на Таймс-сквере. Как она плачет по пути в Гарлем. Представив, как она плачет в метро под мигающей флуоресцентной лампой, я невыразимо огорчился. Я сел на матрас и снял носки; они были мокрыми, и им тоже была прямая дорога на батарею. Я просто ужасен. Я сделал больно человеку, который этого совсем не заслуживал. Я хотел, чтобы следующие мои отношения были вечными. То будут отношения с небольшой болью, может быть, даже с большой, но не с такой финальной болью, из-за которой я остался в квартире наедине с мокрыми носками на батарее, а моя бывшая плакала до самой Сто двадцать пятой улицы на 9-й линии.





Глава тринадцатая

Смазанный черный маркер




«Палладиум» был самым большим клубом в Нью-Йорке. В «Ред Зоун» была лучше музыка, в «Туннеле» – архитектура, «Марс» был более крутым и странным, «Неллс» – более гламурным. Но «Палладиум» оставался вершиной всей клубной жизни города. Он был самым большим, с самой громкой звуковой системой, самой большой сценой. А еще он больше всего пугал.

Вечерами по выходным тротуар Четырнадцатой улицы перед «Палладиумом» всегда был полон клубных ребят, студентов, начинающих рейверов и молодых людей из пригородов, разодетых в лучшую манхэттенскую клубную одежду и всячески пытающихся преодолеть бархатные веревочные заграждения и попасть внутрь. Разочарованные клубные ребята называли его «Потрахиум», потому что он был рассадником дешевого, бессмысленного секса. Осенью 1990 года, впрочем, для меня не существовало никаких рассадников секса – ни дешевого и бессмысленного, ни ценного и осмысленного.

Разочарованные клубные ребята называли его «Потрахиум», потому что он был рассадником дешевого, бессмысленного секса.



Я жил буквально в тени «Палладиума», потому что он стоял всего в нескольких сотнях ярдов от моей первой квартиры на Четырнадцатой улице. Каждый день я проходил мимо входа и думал: «Выступлю ли я там когда-нибудь? Поработаю ли там диджеем? Впустят ли вообще меня туда в следующий раз, когда я встану в очередь?»

Я стал ходить в «Палладиум», когда еще учился в школе, а вместо клуба там был театр. В середине восьмидесятых «Палладиум» был отличным местом проведения панк-роковых и нью-вейвовых концертов – один из запущенных, но еще сохранивших прежнюю величественность театров. У меня с моими школьными друзьями-панками была целая традиция посещения «Палладиума»: сесть на поезд «Метро-Норт» в Дариене и попытаться спрятаться в туалете, чтобы не платить за проезд. Если туалет был занят или выглядел слишком отвратительно, мы тратили деньги, заработанные на стрижке газонов, чтобы купить билет до Манхэттена за 4,25 доллара.

На Гранд-Централе мы тихо поздравляли себя с тем, что нас впустили в Нью-Йорк; для подростков-панков из Коннектикута даже дышать манхэттенским воздухом казалось чем-то из ряда вон выходящим. Мы несли на себе клеймо пригородного разочарования и одиночества; по всему выходило, что нас, в наших джинсах «Рэнглер», должны были остановить на границе Манхэттена и отправить обратно в Коннектикут с поджатыми нью-вейвовыми хвостами.

Мы несколько часов бродили вокруг Гранд-Централа, теряясь на концах платформ и исследуя подземные этажи вокзала, куда посторонних обычно не пускают. Гуляя по закрытым нижним этажам, мы надеялись найти там племена зомби-троглодитов, как в «Человеке Омега», но единственными живыми существами, с которыми мы там встречались, были крысы и (реже) бомжи, совсем не радостные от того, что их кто-то нашел.

Джим был басистом в нашей школьной панк-группе The Vatican Commandos и нашим лидером. Он носил косуху и кожаный ремень с шипами и знал, как работает нью-йоркское метро. Мы ходили за ним по разным крутым местам центра города: он вез нас по 6-й линии от Гранд-Централа до Канал-стрит, и мы шли в «Канал Джинс». У нас никогда не было ни на что денег, но нам очень нравилось смотреть на панк-рокерские футболки и прекрасных сотрудниц с пурпурными ирокезами. Мы стояли, спорили о наших любимых группах и футболках и спрашивали себя, сможем ли мы когда-нибудь выпросить у родителей достаточно денег, чтобы купить себе футболку Crass или Agnostic Front.

На Гранд-Централе мы тихо поздравляли себя с тем, что нас впустили в Нью-Йорк; для подростков-панков из Коннектикута даже дышать манхэттенским воздухом казалось чем-то из ряда вон выходящим.



Потом мы отправлялись в Юнион-Сквер-парк. Родители всегда давали нам одинаковые указания, когда мы ехали в город: «Возвращайтесь последним поездом и держитесь подальше от парков». Так что мы ходили вокруг Юнион-Сквер-парка, в котором было полно торчков и высохших деревьев. Потом шли в расположенную по соседству кафешку «Нейтанс» за хот-догами и «Кока-колой», садились за грязные пластиковые столы и пялились на наркоманов, панк-рокеров, копов и трансвеститов. Просидев несколько часов, тщательно храня «Колу» в бумажных стаканчиках, мы проходили пятьдесят футов от «Нейтанс» до «Палладиума». Скучающий сотрудник «Палладиума» отрывал контроль с наших билетов, и мы со всех ног бежали к сцене, надеясь встать в первый ряд.

Неважно, на кого мы шли: Boomtown Rats, Simple Minds, OMD или The Clash – мы безоговорочно обожали их всех. Они были настоящими музыкантами на настоящей сцене. Они записывали пластинки и приезжали из другой страны. Простояв пять часов у сцены, отплясывая под панк-рок и «новую волну», мы ехали по 6-й линии обратно на вокзал Гранд-Централ. В полночь Гранд-Централ выглядел пустой пещерой, где жили только бездомные, несколько наркодилеров и пьяные бизнесмены, спешившие на последние поезда до Ларчмонта, Брюстера и Дариена.

Мы садились на поезд «Метро-Норт», он приходил в движение, и наш друг Чип блевал. Это случалось каждый раз. На концертах в «Палладиуме» мы все пили «Кока-колу» и воду из фонтанчика в мужском туалете, но Чип шел в бар, покупал пиво и напивался. На выезде из Нью-Йорка всегда слышался звук полупереваренных хот-догов и пива, исторгаемых на пол поезда под ноги Чипу. После того как его рвало, мы отсаживались от него на несколько сидений и притворялись, что не знакомы с ним.

Когда поезд останавливался в Норотон-Хайтс, я сходил с него и бежал домой. В ушах звенело, от хот-догов и «Кока-колы» болел живот, но я просто сиял – я шел с концерта панк-рокеров и считал Нью-Йорк самым идеальным городом на планете.

Сейчас же шел 1990 год, и Юнион-Сквер-парк потихоньку расчищали; мертвые деревья увезли прочь, а за больными пытались ухаживать. Наркоманы переселились в Томпкинс-Сквер-парк и Ист-Ривер-парк. А «Палладиум» переделали из театра в самый большой ночной клуб в мире.

Я сидел на грязном матрасе в нашей гостиной и завтракал, и тут зазвонил телефон.


– Здравствуйте, – послышался женский голос с британским акцентом. – Мне нужен Моби.

– Это Моби.

– О, привет, это Оливия из «Палладиума». Джаред Хоффман дал мне ваш номер.

– Здравствуйте, как ваши дела? – профессиональным тоном ответил я.

– Все хорошо. Я хотела узнать: вы не хотите выступить на разогреве у Snap!? Они играют у нас свой первый в США концерт.

Моему мозгу срочно требовался разговор с самим собой. Сыграть на разогреве у Snap!? Они несколько месяцев назад выпустили сингл The Power, который занял первые места по всему миру и сделал их одной из самых крутых танцевальных групп на планете. Мой первый сольный сингл еще не вышел, и я отыграл ровно один сольный концерт перед аудиторией из пятнадцати человек.

Оставив эти мысли при себе, я ответил:

– Хорошо, в качестве музыканта или диджея?

– Живой концерт. Джаред говорит, у вас отличное живое шоу. Джаред так и сказал?

– Звучит хорошо, – спокойно сказал я.

Оливия рассказала мне подробности. Повесив трубку, я спокойно прошел на кухню с тарелкой из-под каши и поставил ее в раковину. Я встал у холодильника, совершенно парализованный; мой мозг горел.

Я дам концерт в «Палладиуме».

Для нескольких тысяч зрителей.

Через несколько минут я понял, что нужно позвонить всем, кого знаю: Дамьену, Джанет, Полу, Джареду, Дейву, маме. Но нашим телефоном я воспользоваться не мог: его уже занял Ли и тихо разговаривал со своей мамой о чем-то важном.

Я взял горсть четвертаков и выбежал на улицу, к телефону-автомату рядом со станцией 6-й линии. Я позвонил Дамьену; его не было дома, так что я оставил ему сообщение на автоответчик. Я позвонил Джанет, несмотря на то, что мы расстались, и тоже оставил сообщение. Трубку вообще никто не брал. Мама и Пол жили в Коннектикуте, а это уже считалось междугородним звонком, на который моих четвертаков бы уже не хватило, так что я решил пойти в офис лейбла Instinct (он же квартира Джареда) и позвонить им оттуда.

Мои легкие промерзли насквозь, но я не мог перестать бежать; меня вела мантра «Я выступаю в “Палладиуме”!»



Я пробежал по Лафайет-стрит, потом по Четвертой авеню и вскоре оказался у дверей «Палладиума». Я посмотрел на гигантский фасад, совершенно не изменившийся со времен, когда я учился в школе. Через несколько недель я буду стоять на той же сцене, что и The Clash. Я побежал на запад по Четырнадцатой улице. Увернувшись от нескольких машин на Бродвее, я пересек Пятую авеню. Мои легкие промерзли насквозь, но я не мог перестать бежать; меня вела мантра «Я выступаю в “Палладиуме”!»

Привратник Джареда впустил меня – я был частым гостем в доме, – и я взбежал по лестнице. Я открыл дверь его квартиры и закричал: «Привет!», но никого не было. Меня охватило такое возбуждение, что показалось, что все мои клетки сделаны из стекловаты. Я вышел на балкон Джареда, с которого открывался вид на нижний Манхэттен и башни-близнецы, и закричал:

– А-а-а-а-а-а-а!

Это было очень приятно. Я снова закричал:

– А-а-а-а-а-а-а!

Кто-то этажом ниже открыл окно и угрюмо сказал:

– Эй, заткнись.

Конечно. Это же Нью-Йорк, мой дом.

Каждый день я ходил мимо гигантских желтых плакатов на улице и изумлялся им. Мое имя – на рекламе концерта в Нью-Йорке!



В следующие три недели я работал над своим двадцатипятиминутным концертным сетом, решая, какие песни мне играть и в каком порядке. Я решил, что для наилучшего звучания мне нужно привезти все оборудование и установить свою студию на сцене «Палладиума». Еще я практиковался прыгать перед зеркалом и пробовал разные сценические костюмы.

За две недели до концерта повсюду появились огромные желтые постеры. Они были очень простыми: надпись большими буквами «Первое выступление в США – Snap!» И маленьким шрифтом внизу: «А также Моби». Каждый день я ходил мимо гигантских желтых плакатов на улице и изумлялся им. Мое имя – на рекламе концерта в Нью-Йорке!

И вот наступил день шоу. Дамьен встретил меня дома у Джареда и помог вынести аппаратуру на улицу. Мы поставили все на заднее сиденье такси и проехали пять кварталов до «Палладиума». Мы вынесли все на сцену, и я встал там, глядя на пустой ночной клуб. Со сцены «Палладиум» казался огромным и неподвижным. Он вмещал три тысячи человек, но сейчас в зале было лишь два уборщика, подметавших пол, и один официант, работавший за стойкой бара.

Я поставил складной стол, нашел розетку и заново построил свою студию на сцене. Я подключил MIDI-кабели от секвенсера к драм-машинам, сэмплеру и синтезаторам. Потом я подключил аудиокабели, соединявшие шестнадцатиканальный микшер с синтезаторами, звуковым модулем Oberheim, сэмплером и драм-машиной. Потом я подключил процессор эффектов Alesis QuadraVerb к микшеру. И наконец включил все. Самой долгой частью процесса была загрузка сэмплов в сэмплер. У меня был тормозной сэмплер Yamaha, и чтобы он работал, мне нужно было загрузить в него четыре дискеты. Каждая дискета была размером три дюйма и требовала минуту или две для загрузки; я стоял на сцене, вставляя их в сэмплер одну за другой. Через пять минут все было готово. Я надел наушники, нажал «Пуск» на Alesis, и все чудесным образом заработало.

Я выставил уровни на микшере и пошел искать звукорежиссера. Оливия сказала мне, что его зовут Джонн, и он приходит в четыре часа. Я нашел его в диджейской кабинке, где стояли четыре вертушки, – я еще никогда не видел сразу четыре вертушки в одном месте. Кабинка висела в тридцати футах над танцполом и была уставлена новенькой аппаратурой. То было священное место.

– Привет, ты Джонни? – спросил я. Он повернулся ко мне, длинноволосый и весь в татуировках.

– Ага, чем могу помочь?

– Я Моби, играю на разогреве у Snap! сегодня.

– Так, хорошо, что у тебя за аппарат? – безучастно спросил он. – Пленочный? DAT-магнитофон?

– Нет, я привез всю студию. Уже поставил все на сцену.

Эти слова привлекли его внимание – он рассмеялся.