Катушка синих ниток

– Пошел, – велел мистер Инман.

– Слушайте, можно я…

– Пошел!

– Сэр, можно я оденусь?

– Нет, нельзя. Оденется он! Чеши отсюда. Вон из моего амбара и с моей земли и вообще из штата, понял? Если завтра к утру ты не очутишься за два штата отсюда, я тебя сдам, ответишь по закону, богом клянусь. Я бы прямо сейчас вызвал полицию, да только позорить семью не хочу.

– Но, папочка, он же голышом почти, – сказала Линии.

– А ты заткнись! – рявкнул мистер Инман и сильнее ткнул Джуниора винтовкой в шею.

Того так и бросило вперед. Он в последний раз отчаянно глянул на свою скомканную одежду и носок ботинка, торчащий из-под сена.

Во дворе царил мрак, но лампочка над задней дверью, очевидно, прекрасно его освещала, потому что народ, толпившийся на крыльце, заахал и забормотал – женщины, пара мужчин и целая толпа каких-то детей. Они таращили глаза, мальчишки пихали друг друга локтями в бок.

Показалось спасением ступить из круга света в глубокую бархатную черноту. Толкнув напоследок Джуниора винтовкой, мистер Инман остановился, а Джуниор похромал дальше. Он не ходил босиком с малых лет и сейчас болезненно кривился от каждого сучка и камешка.

За двором Инманов начиналась низкая поросль с колючками и шипами. Они царапали голую кожу, но здесь было все-таки лучше, чем на дороге, где в любую минуту его могли высветить фары автомобиля. Джуниор набрел на невысокое деревце, спрятался за ним и сквозь кусты наблюдал за освещенными окнами Инманов. Надеялся, что Линии Мэй принесет ему вещи.

Зудели комары, квакали древесные лягушки. Он переминался с ноги на ногу и отмахивался от насекомых. Сердце успокоилось, забилось почти нормально.

Линии не пришла. Заперли, значит.

Не дождавшись ее, он снял рубашку и повязал вокруг пояса фартуком. Вышел из своего укрытия и направился к дороге. Обочины были каменистые, так что он зашагал по асфальту, гладкому и еще теплому после жаркого дня, постоянно прислушиваясь: не едет ли машина? Если это Моффеты, придется их остановить. Он почти воочию видел, как, разглядев его, осклабятся эти идиотки близняшки.

Послышался неясный шум, и на горизонте что-то засияло. Он на всякий случай нырнул в кусты и внимательно следил за дорогой, но никто не появился, и сияние исчезло. Свернули куда-то. Джуниор опять переместился на асфальт.

Если Моффеты таки появятся, узнает ли он их машину? Или перепутает и предстанет с голым задом перед чужими людьми?

Да уж, ситуация. Анекдот вроде тех, что любят травить мужики, с которыми ему приходится работать. Вот только он свою историю вряд ли осмелится рассказать. Для начала, девчонке тринадцать. И это уже совсем другой коленкор.

Сойер-роуд все не появлялась, и Джуниор забеспокоился. Давно бы уже пора. Он перешел на другую сторону шоссе, чтобы точно не пропустить, хотя там, в полях с чем-то низкорослым, заметить его было проще. Над головой что-то зашуршало, ухнула сова, и от этого почему-то стало спокойнее.

Много-много позже, чем он рассчитывал, из мрака проступила узкая бледная полоска Сойер-роуд. Он свернул на нее. Гравий больно колол ноги, но Джуниор даже не морщился. Брел тяжело, грузно, упрямо и с извращенным удовольствием представлял, в какой фарш превратились его подошвы.

Он надеялся, что Линии уже вырвалась из заточения и теперь стоит во дворе, зовет: «Джуниор? Джуниор?» – и заламывает руки. Удачи ей и попутного ветра, потому что больше она его в жизни не увидит. Если б не при ней его застукали в чем мать родила, он, может, и смог бы ее простить, но после фразочки «Папочка, он же голышом почти!» то немногое, что он к ней чувствовал, умерло, пропало навсегда.

Вот наконец и Севенмайл-роуд. Он зашагал прямо посередине, где асфальт казался мягче, но для разбитых ног и это было пыткой.

Когда он подходил к дому, небо уже светлело, а может, он успел обрести ночное видение. Джуниор отпихнул ногой спавшую собаку, открыл сетчатую дверь и шагнул в тесную, несвежую тьму, где рокотал храп. В спальне он содрал с себя рубашку, ощупью пробрался к шифоньеру, извлек трусы. Надел, испытал невиданное блаженство. Рухнул на мятые простыни рядом с Джимми. Закрыл глаза.

Но не заснул. О нет! Всю дорогу домой умирал от желания спать, но теперь был стопроцентно, наэлектризованно бодр. Перед глазами мелькали яркие, живые картинки. Гости, глазеющие на него с крыльца. Он сам без трусов, его тощие белые ноги. Глупая физиономия Линии с раскрытым ртом.

«Голышом почти!»

Он ее ненавидел.

Первые месяцы в Балтиморе, вспоминая об этом, он морщился и резко вздергивал головой, точно пытаясь вытрясти оттуда постыдные сцены. Но постепенно память о случившемся меркла. Джуниору и без того было о чем подумать. Как преуспеть в жизни, например. Разобраться, как оно все здесь устроено. Свыкнуться с тревожным горизонтом новых краев – всюду, куда ни глянь, скопища низких, тесно слепленных домов вместо плечистых фиолетовых гор, что служили ему раньше верной защитой.

К тому времени он уже понял, что мистер Инман вряд ли сдал бы его полиции. Сам же сказал: не желает позорить семью. Джуниору всего-то и требовалось, что держаться подальше от Инманов, ну и может, пару раз пустить в ход кулаки, случись очутиться где не надо. Но, даже осознав это, он не собрал вещи и не отправился домой. Во-первых, он на удивление легко забыл своих родных. По-настоящему любил одну только мать, но та умерла, когда ему едва исполнилось двенадцать. Отец после ее смерти озлобился, а с братьями и сестрами, старшими, причем намного, Джуниор никогда не был близок. Искал ли он, по существу, предлога сбежать от них от всех? Но что гораздо важнее, он успел узнать, что такое настоящая работа – та, которой гордишься, ради которой охотно вскакиваешь по утрам с кровати.

Расспрашивая на лесоскладе про Беду, Джуниор втайне рассчитывал найти хоть какую-то работенку Беда всегда казался ему интересной личностью. Он очень серьезно относился к древесине и прозвище свое получил неслучайно. Лишь завидев его грузовик, рабочие принимались добродушно ворчать, знали: сейчас он начнет осматривать каждую доску так дотошно, будто выбирает ее себе в жены. Будет проверять, чтобы нигде ни сучка ни задоринки, дырки, грубо обломанного торца или убожистого рисунка. (Такое он использовал слово: «убожистый».) Беда изготавливал красивую мебель, потому и привередничал. Работал сначала на фабрике в Хайпойнт, но ему не понравилось, и он уволился, обосновался в Перривилле, где жила семья его жены. Однако не раз и не два говаривал мужикам на лесоскладе, что взаправду подумывает уехать из Перривилля и махнуть на север – там, дескать, лучше спрос на его товар.

Тем утром Джуниор пешком дошел до дома своего зятя – в шнурованных ботинках, которые обычно надевал в церковь и в которых разбитые ноги болели еще сильнее – и попросил по пути из города завернуть на лесосклад. Добился, правда, всего лишь упоминания о Балтиморе, чем и пришлось удовольствоваться. Он влез обратно в кабину, и они с зятем покатили к бензоколонке на 80-й автостраде.

– Скажи моим, что пришлю открытку, как только где-нибудь обоснуюсь, – сказал Джуниор, выходя из грузовика.

Реймонд поднял руку в знак прощания и вырулил на дорогу, а Джуниор пошел узнавать на автозаправке, не едет ли кто на север. С собой у него был бумажный пакет с двумя сменами одежды, бритвой и расческой и двадцать восемь долларов в кармане.

Следовало, впрочем, предвидеть, что Беда не захочет его нанять. Тот любил работать один, а может, и не имел денег платить помощнику. Джуниор два дня разыскивал его мастерскую, но Беда не предложил ему и стакана воды, хотя разговаривал довольно любезно.

– Работа? В смысле, столярная? – спросил он, ни на секунду не отрывая глаз от дверцы комода, с которой снимал фаску.

Джуниор ответил:

– Что-нибудь, где требуются особые навыки. Руки у меня откуда надо растут. И я хочу делать то, чем потом можно гордиться.

Беда на минутку прервался. Посмотрел на Джуниора, проговорил:

– Ладненько. Есть тут человечек один, дома строит, и по мне, так очень и очень знатные получаются. Звать Клайд Уорд, я иногда шкафы для него делаю. Сейчас растолкую, как найти. – Также он порекомендовал пансион миссис Дейвис, чем весьма Джуниору помог – тот успел поселиться у гавани в гостинице для моряков, и его каждый вечер пытались заставить петь гимны.

Беду он больше никогда не видел. Зато снял у миссис Дейвис комнату в четырехэтажном доме в Хэмпдене (дом явно раньше принадлежал владельцу мельницы или как минимум ее управляющему) и начал трудиться на Клайда Уорда, самого скрупулезного строителя, какого только встречал в жизни. Именно мистер Уорд научил его наслаждаться хорошо сделанной работой.


Несколько погодя он отправил своим открытку, но те не ответили, и он тоже больше писать не стал. Это казалось нормальным: он даже не вспоминал о них. Не вспоминал и о Линии Мэй. Ее размытый образ хранился где-то на задворках сознания рядом с образом еще одного человека – того, кем он был раньше, кто прожигал по выходным жизнь и выбрасывал деньги на сигареты, нехороших девочек, нелегальный виски. К новому Джуниору тот тип не имел ни малейшего отношения. У нового Джуниора имелся план. Он собирался однажды открыть собственное дело. Его жизнь стала прямой сияющей дорогой с точно заданным пунктом назначения, и за то, что он ступил на эту дорогу, пожалуй, следовало поблагодарить Линии.





3


Попав в Балтимор, Линии с места в карьер умудрилась сделать так, что их выкинули из пансиона.

Ночью Джуниор просыпался дважды. В первый раз сердце вдруг забилось сильно-сильно: он почувствовал в комнате постороннее присутствие, но потом сообразил, что лежит в кресле, и подумал: «A-а, да это же просто Линии» – не самое страшное с учетом всех обстоятельств. Во второй раз он очнулся, как ему казалось, от беспробудного сна и резко сел, внезапно осознав, что имела в виду Линии, когда упомянула о своем совершеннолетии. Она теперь может выйти замуж. «Вот ведь… обезьянка шарманщика, – подумал он. – Уцепилась за шею обеими лапками». Сон как рукой сняло.

Впрочем, невзирая ни на что, он встал рано: по природе был жаворонок, да и в ванную по утрам выстраивалась очередь. Оделся и пошел бриться, а вернувшись, постучал Линии по острому плечику:

– Вставай.

Она перевернулась на спину и посмотрела на него. Казалось, она давно бодрствует, широко распахнутые глаза смотрели ясно.

– Тебе нельзя здесь, пока я на работе, – объяснил он. – Придется уйти. Уборщица скоро явится.

– Понятно, – ответила Линии. – Хорошо.

Села, откинула одеяло, быстро спустила ноги на пол. Ее ночная рубашка годилась скорее для лета – хлопчатобумажная, тонкая, белая, с чем-то вроде юбочки, еле прикрывавшей колени. Он только сейчас увидел Линии без объемистой зимней одежды и понял, что она изменилась гораздо больше, чем показалось вначале. По-прежнему худющая, это да, но уже без жеребячьей неуклюжести, руки округлились, и ноги тоже.

Линии встала. Он отвернулся, чтобы не смотреть, как она одевается, и отошел к столу. Там стояла консервная банка из-под овсянки; Джуниор открыл ее и достал ломоть хлеба, который прятал от мышей. Поднял оконную раму, вытащил молоко.

– Завтрак, – сказал он Линии.

– Это весь твой завтрак? Хозяйка тебе разве не готовит?

– Мне – нет. Кое-кому да, кто может себе позволить трехразовое питание, а мне нет.

Он закрыл окно, снял крышку с бутылки и сделал глоток. Было почему-то приятно показывать, что лишения ему нипочем. Потом протянул молоко Линии, по-прежнему избегая на нее смотреть, и ощутил, как руке стало легко – она забрала бутылку.

– А как же в жару? – спросила Линии. – Как мы будем хранить молоко, оно ведь прокиснет?

Мы?! Его опять охватила паника – обезьянка шарманщика! – но он ответил невозмутимо:

– В жаркую погоду я пью пахту С ней уж точно ничего не делается.

Бутылка уткнулась ему в локоть. Он взял ее и передал Линии хлеб, упрямо глядя в окно, за которым дымили трубы. Клубы повисали в воздухе, будто застывая от холода, и не рассеивались. Вечером надо переставить молоко внутрь, не то заледенеет.

Линии Мэй, судя по звуку, раскрывала застежки чемодана.

Джуниор свернул свой кусок хлеба вчетверо, чтобы съесть быстрее, откусил побольше и стал жевать, как собака, прислушиваясь к шорохам за спиной. И резко обернулся на щелчок дверного замка: Линии поворачивала дверную ручку. Джуниор бросился и загородил собой дверь. Она явно испугалась. Попятилась, будто опасаясь, что он ее ударит. Он бы, конечно, так не поступил, но все равно хорошо, что она поняла: он это серьезно.

– И куда это ты собралась? – осведомился он.

– В туалет.

– Нельзя. Увидят.

– Но, Джуниор, я писать хочу. Очень-очень.

– На улице есть кафе, а там туалет, – сказал он. – Надевай пальто, мы уходим. Я провожу тебя.

На ней было летнее платье с поясом и короткими рукавами. У них в городе что, зиму отменили? И опять эти туфли на высоких каблуках!

– Туфли надо бы потеплее, – заметил он.

– У меня других нет.

Чем, черт побери, набита ее дурацкая башка?

– Ладно, иди в этих, – разрешил он. – В туалет здесь слишком рискованно, сейчас туда рвутся разом шесть мужиков.

Линии взяла из шкафа пальто и долго и обстоятельно в него облачалась, как будто специально стараясь вывести его из себя, потом взяла с полки свою сумочку. Джуниор между тем выставил молоко за окно, натянул куртку и шагнул к кровати, где лежал бесстыдно распахнутый чемодан. Закрыл его и задвинул под кровать подальше к стенке. Оглядел напоследок комнату.

– Ну все, двинулись.

Но прежде осторожно выглянул за дверь, убедился, что в коридоре пусто. Жестом велел Линии выйти первой, запер дверь. Они прошли по коридору и вниз по лестнице, никого не встретив. Пересекли вестибюль, самую опасную зону, но дверь в гостиную оказалась закрыта. Оттуда доносилось звяканье фарфора, пахло кофе. Джуниор кофе не любил, но от запаха ему всегда казалось, что хочется чашечку, – а может, не чашечку, а просто завтракать вместе с народом, и чтобы луч утреннего солнца косо падал на скатерть.

На улице холод поначалу порадовал: на четвертом этаже всегда было не продохнуть. Джуниор остановился и показал на перекресток с Датч-стрит, на вывеску кафе.