Как повесить ведьму

По рукам пробегают мурашки. Не собираюсь даже притворяться, будто не напугана. Лиззи определенно имеет в виду не «только сейчас», а «всегда». Я пытаюсь отыграться:

– Итак, значит, свободное время ты тратишь, выслеживая меня? Какая дерьмовая жизнь.

На одно крошечное мгновение глаза ее сужаются.

– Скоро ты поймешь, что в Салеме только несколько вещей имеют значение, и ты к ним не принадлежишь. Всем плевать, что с тобой будет.

Это угроза? Если город хоть чему-то смог меня научить, это тому, что нельзя показывать, будто угроза тебя волнует.

– Сомневаюсь, что меня заботит, знаешь ли ты, где я нахожусь. Вау, ты узнала, что я читаю книгу. Поздравляю, какое открытие!

Она искренне улыбается:

– Подожди. Будет заботить.

Ну все. С меня хватит этих разговоров. Пинаю дверь носком черного ботинка, и она захлопывается прямо перед лицом Лиззи. По какому-то неудачному стечению обстоятельств, когда дверь с грохотом закрывается, в комнате выключается свет. Из крошечного окошка в двери, который теперь стал моим единственным источником света, видно, что Лиззи смеется.

Да вы шутите! Я встаю и ударяюсь коленом об один из деревянных стульев.

– Ай!

Отталкиваю стул и медленно пробираюсь к стене. Не может быть, чтобы это происходило на самом деле. Я хлопаю по стене ладонями, нахожу маленький выключатель. Вверх, вниз, вверх, вниз. Ничего.

Хватаю за ручку дверь и тяну, но она не поддается. Я тяну сильнее. Ничего. Налегаю на нее всем весом, дергая изо всех сил. По-прежнему ничего. Лиззи уходит, оставляя меня в закрытой комнате совершенно одну.

Она как-то меня заперла? Насколько могу судить, задвижки на двери нет. Ей бы понадобился ключ. Как бы она его достала? Может, замок старый и просто заел, когда я захлопнула дверь? Но это не объясняет, почему выключился свет. Я достаю телефон, но сигнал здесь не ловится. Остается только биться и кричать.

– Помогите!

Что, если никто не слышит? Я в малопосещаемой части библиотеки. Не настолько, чтобы Лиззи с ее шпионами не смогли меня здесь отыскать, но все же. Что она задумала? Не верю, что это и шутка со шкафчиком никак не связаны.

Прежде чем меня находит неряшливый на вид уборщик, проходит двадцать минут.

– Пожалуйста, помогите выбраться отсюда! – кричу я. В комнате темно и начинает насыщенно пахнуть затхлостью. К тому же я не великий фанат пауков, которые, уверена, устроились на постоянное местожительство в этой редко используемой комнатушке. Практически слышу, как они копошатся, ползут ко мне по старым манускриптам.

Но больше всего я ненавижу оказываться в ловушке. Уборщик возится со связкой ключей, но, кажется, не находит нужного. Поднимает руку, словно говоря «жди здесь», и уходит. Проходит еще десять минут, и я становлюсь совсем дерганой и ужасно потею. Я прижимаюсь к окошку. Пожалуйста, вернитесь… хоть кто-нибудь.

Стекло уже затуманивается от близости моего лица, когда прямо перед дверью появляется библиотекарь из регистратуры. Сердце мое подпрыгивает к горлу. Божечки, она до смерти меня напугала! К тому же библиотекарь явилась не одна – за ее спиной собралась кучка зевак.

– Не паникуйте! От этого будет только хуже! – кричит она.

– Я не паникую! – лгу в ответ.

– Хорошо. Понимаете, они чувствуют страх, – предупреждает она.

– Кто чувствует? – спрашиваю я.

– Призраки, – заявляет женщина уже громче.

Я не задумываясь оглядываюсь. Никого. Конечно же, никого. Что не так с этим городом? Хочу закричать, что не верю в призраков, что дверь, скорее всего, заперла Лиззи, но понимаю, что уже достаточно выставила себя на посмешище. Раздается низкий жужжащий звук. Дрель?

– Отойдите! – кричит уборщик.

Дверь вибрирует, и через пару секунд к моим ногам падает маленький кусочек металла. Дверь распахивается, едва не попадая по мне. Отскакиваю с ее пути и врезаюсь в стол, ноги дюймов на шесть отрываются от земли. Я судорожно взмахиваю руками, чтобы удержать равновесие. Из толпы разносятся вздохи.

– Вы в порядке? – спрашивает библиотекарь с налетом драмы в голосе.

– Да. Спасибо, – уверяю ее и уборщика.

Должно быть, я похожа на безумную. Но под прицелом множества взглядов почти хочется подольше остаться в темной комнате, пока собравшиеся не потеряют интерес. Я только что как бешеная кидалась на стол, вся мокрая от пота, с прядями волос, прилипшими к лицу. К великому разочарованию, толпа наблюдающих и перешептывающихся посетителей увеличилась вдвое.

Я выхожу на свет и позади толпы в одном из рядов замечаю Джона, который стоит, прислонившись к книжному шкафу. Наши взгляды встречаются, и мои измученные нервы сходят с ума. Я не думаю. Я просто бегу.





Глава 8

Что-то здесь не так





– Мне сегодня звонил ваш директор, – сообщает Вивиан, замерев в дверях гостиной.

Я сижу, скрестив ноги, на большом белом диване. Вокруг в беспорядке разбросаны бумаги и книги.

– Он рассказал о шкафчике? – беспокоюсь я.

– Да. – В изгибе ее бровей читается осуждение. – Я только не понимаю, как тебе удалось заработать подобную репутацию за такое короткое время.

Я напрягаюсь.

– То есть все было бы гораздо понятней, если бы случилось позже? Когда меня узнали получше?

– Ты же знаешь, я не это имела в виду. Беспричинно бросаешься на людей. Что с тобой происходит последнее время? Ты мне больше ничего не рассказываешь.

Я стараюсь успокоиться. Вивиан права. До болезни папы я бы рассказала ей все, что произошло, а мачеха выдала бы пару едких комментариев о ребятах, которые это сделали. Мы бы, конечно же, над ними посмеялись, и все стало бы гораздо проще. Теперь же я словно постоянно обороняюсь.

– С той вчерашней выпечкой было что-то не так, – вздыхаю я. – Больше пятнадцати человек ушли домой из-за тошноты. Все обвиняют в этом меня. Поэтому и написали на шкафчике: «психопатка».

Губы мачехи поджимаются. Она опускает на диван рядом со мной маленькую коробку пиццы.

– Я с этим разберусь. – И вылетает из комнаты.

Вивиан звонит в пекарню. Ее голос постепенно становится громче, в нем слышна любимая интонация «я говорю с идиотом». Мы обе вспыльчивы, и не повезло тому, кто попался ей под горячую руку. Когда я была маленькой, мы срывались друг на друга лишь дважды. Но ругались так яростно, что соседи вызывали полицию. Один раз из-за того, что Вивиан швырнула вазу в примыкающую к соседям стену, а второй раз она кричала так долго и громко, что они испугались, вдруг у нас кого-то убивают.

Конечно, во время этих ссор папы дома не было, и я ему о них ничего не рассказывала. Мы ссорились из-за того, что я не хотела обсуждать с психологом свое полное отсутствие друзей, Вивиан считала, что я просто слишком привязана к отцу. Где-то в глубине души я всегда боялась: она права, проблема во мне.

Открываю коробку, откусываю кусочек сырной пиццы – совсем не такой, как в Нью-Йорке – и в сотый раз проверяю телефон на наличие сообщений от Джексона. Ни одного. Все, что он сегодня рассказал, кажется реальным. Хотя немного странно, что в отличие от всех в школе Джексон хорошо ко мне относится. Великолепно, подозрительность Вивиан к добрым людям передалась и мне.

Я замираю с поднесенной ко рту рукой и кладу недоеденный кусок пиццы обратно в коробку. Джексон сегодня признался, что знает об отце. Больше никому в школе не было известно об этом. Откуда бы? Джон мог узнать об этом единственным способом. Мне становится плохо.

Собираю книги и тетради и иду в свою комнату. Поверить не могу, что почти доверилась ему. Легко обмануть одинокого человека красивыми словами. Какая же я дура.

– Это ничего не изменит, я все равно собираюсь обсудить случившееся с Мэйбл. – В голосе Вивиан сталь. – Извинений недостаточно.

Миссис Мэривезер? Я медленно тащусь по ступеням. Какое отношение она имеет к пекарне? Внезапно слова Джексона о любви матери к готовке начинают обретать смысл. Неприятное чувство в душе становится насыщенней. Может, Вивиан была права насчет них.

– Готово! – кричит мачеха от подножия лестницы.

Она будет бороться за меня, но сейчас комфорт мне важнее всего остального.

– Отлично. – Голос выдает разочарование.

– Всегда пожалуйста, – говорит она в ответ.

Я иду по коридору к своей комнате и слышу слабый скрип, когда приближаюсь к комнате винного цвета. Заглядываю внутрь и включаю свет. Кресло-качалка нервно раскачивается вперед-назад. Я хватаю его за ручку, останавливая, и осматриваю комнату. Но больше в ней нет ничего странного.

Выходя обратно в коридор, я смотрю направо, потом налево, и только после этого продолжаю путь в комнату, мечтая, чтобы бра в коридоре были ярче и не отбрасывали столько теней. Прежде чем войти, просовываю в комнату руку и включаю свет. Я медленно открываю дверь… и вижу одежду, вновь кучей валяющуюся на полу.

– Что за черт? – спрашиваю пустую спальню.

Ладно, успокойся. Или кто-то пытается меня достать, или со шкафом что-то не так. Пару раз передвигаю старый засов, он скрипит. Вытаскиваю жалкие остатки сложенной одежды с верхней полки и перекладываю ее на пол рядом с кучей. В центре задней стенки вырезан изысканный цветок Черноглазой Сьюзен, такой же, как и на остальной мебели в комнате. Я просматриваю каждый уголок шкафа, проверяю петли в поисках какого-нибудь изъяна.

На всякий случай даже простукиваю само дерево – дверцы, боковые стенки и заднюю. Секундочку, а здесь звук другой. Я постукиваю рядом с цветком. Определенно, там пусто. Вытаскиваю голову из шкафа и хорошенько его толкаю, пытаясь отодвинуть от стены. Он не поддается. Эта штука словно весит пять сотен фунтов.

Снова обращаю внимание на цветок и прощупываю его края. Слышится слабый щелчок, и один из лепестков словно бы слегка отходит от стенки. Он действительно сдвинулся или мне кажется? Я подцепляю цветок кончиками пальцев и тяну, он легко отслаивается и падает на ладони.

Просовываю руку в образовавшуюся на месте цветка дыру и касаюсь кончиками пальцев чего-то шелковистого. Подаюсь вперед, пытаясь его подхватить, и осторожно вытаскиваю на свет стопку писем, перевязанную голубой лентой. Они пожелтели от старости, но еще хранят заплесневелый запах духов.

Я напрочь забываю о сваленной на пол одежде. Сажусь за туалетный столик и развязываю скрепляющую письма ленту. Медленно и осторожно я раскрываю первый конверт, доставая из него плотные листы. Почерк писавшего такой мелкий и с замысловатыми завитушками, что сложно разобрать слова.



Моя дражайшая Эбигейл!

Ничто не доставит мне большей радости, чем вновь увидеть твою улыбку. Я искренне верю, что болезнь матери вскоре завершится и я смогу вернуться к тебе. Наберись терпения, любовь моя, ибо я бессилен в эти прискорбные времена.



Навеки твой,

Уильям.