И про тебя там написано

Но от одной мысли о подобной расправе мне сделалось жутко.

Поскольку Петровна никак не могла взять в толк, в чем дело, я села рядом и принялась объяснять все с самого начала. Медленно и по порядку. Что Лея в библиотеке озвучивала вещи, которые заставили меня насторожиться. Подробности моей жизни. То, что я говорю или вообще только думаю. Она описала в книжке точно такую же девчонку, как я. Родители недавно развелись. У отца шашни с американкой, которую в книжке зовут Трисия, и она уже ждет ребенка. Мать морит себя голодом.

Глаза Петровны заблестели любопытством.

— А про меня там тоже есть?

— Пока что нет. Но я только начало прочитала.

— Почему?

— Да потому что мне стремно! Я читаю, а оно сбывается! Может, если я читать не буду, оно и сбываться перестанет?

— Ничего не понимаю, — вздохнула Петровна.

Тут надо сказать, что Петровна обычно понимает не только очень многое, но и очень быстро. Моя мать все не может простить ей драк в первом классе и считает ее асоциальной, но Петровна и тогда была в десять раз умней меня.

Мать этого до сих пор не желает признавать. И все припоминает, как Петровна в начальной школе уверяла, будто бы ее отец официально числится поваром, а на самом деле торгует наркотиками. Петровна рассказала это мне, а у меня хватило глупости поинтересоваться у родителей, все ли повара варят наркотики.

Отец Петровны носил очки с толстенными стеклами, и вид у него был такой, будто при необходимости он вполне может смастерить из яйцеварки атомную бомбу. Естественно, разговор про наркотики не обошелся без последствий: теперь не только Петровне не разрешалось приходить ко мне домой, но и мне запретили приближаться к ее жилищу.

Очков, как у отца, у Петровны не было, но соображала она шустро. Могла не готовиться к урокам и все равно получала одни пятерки. Но книжку про себя саму ей никогда читать не доводилось, поэтому тут доходило до нее туго. Если у человека такого опыта нет, трудно объяснить, каково это.

— Ты вообще когда-нибудь книжку в руках держала? Кроме этой? — осведомилась Петровна и ехидно захихикала.

Меня передернуло. Этот вопрос живо напомнил мне о разговорах, которые мы иногда вели вечерами, в кромешной тьме, не видя друг друга. Какого мальчика ты мечтаешь поцеловать? Над каким фильмом ты плакала в последний раз? А правда, что ты до сих пор ни одной книжки…

Я напрягла память.

— Отец мне раньше сказки читал. Но это, наверное, не считается. В школе мы, помнится, какую-то книжку читали, там что-то про Гитлера было.

— А для себя? Дома?

— Да ты ж сама знаешь. У меня никогда на это времени не хватало, — ответила я.

— Чем же ты была так занята?

— Это что, допрос? Музыку слушала. Верховой ездой занималась. На турниках зависала. С тобой гуляла. Да что я тебе рассказываю, ты же всегда со мной.

— И все-таки я потрясена! — заявила Петровна. — Давай мне свою дурацкую книжку, я ее прочитаю и тебе перескажу.

В первую секунду мне показалось, что это отличный выход и Петровна поступает как настоящий друг. Жертвует, между прочим, собой. Но тут же я подумала, что как-то это неправильно. Вот прочитает она эту книжку и первой узнает подробности, которые касаются только меня. Этого я допустить не могла. Если кто-то из нас и прочтет эту книгу, то я. Я ее из рук не выпущу.

— А вдруг там написано, что я умру, — сказала я.

Петровна тут же попыталась открыть книжку на последней странице, но я вырвала томик у нее из рук. Сунула под подушку и плюхнулась сверху.

Петровна смотрела на меня с состраданием.

— Скоро ты перестанешь быть бедненьким избалованным единственным дитяткой, — сказала она. — Ты же всегда хотела братика или сестричку.

— Это пока я с твоими не познакомилась, — отрезала я.



Тут я, конечно, приврала. Правду сказать, я никогда в точности не могла понять, сколько у Петровны братьев и сестер: от ее бесчисленной родни у меня голова шла кругом. Но дома у нее обитала не только доставучая малышня, которая выдирала страницы из учебника по географии и складывала из них самолетики. Когда мы были поменьше, Петровну из школы иногда забирал парень, которого она называла Тимуром. Когда Тимур появлялся, я старалась держаться подальше от подруги: опасалась попасть впросак и навсегда остаться у него в памяти красной как рак малолетней дурочкой.

В первом классе Тимур казался мне ужас каким взрослым. Теперь Петровна и сама ужас какая взрослая, и из школы ее давным-давно никто не встречает. Так что Тимура я не видела давно. Однажды я поинтересовалась, куда он запропастился, и Петровна ответила, что он учится на террориста. Мне оставалось тихо надеяться, что он не опалит свои длиннющие ресницы, если у него что-нибудь рванет не по плану.



На следующий день нам опять было к третьему уроку. К счастью, я в последнюю минуту прочла об этом в чате нашего класса. Ура, можно выспаться как следует! Мне это было жизненно необходимо, потому что из-за книжки ночь опять пошла коту под хвост. Я прочитала пять страниц и не могла уснуть целую вечность. А едва задремала, меня разбудил вой пылесоса.

Я соскочила с кровати и побежала по лестнице вниз. Готова была наорать на любого, кто попадется мне под руку. В коридоре перед закрытой дверью на кухню я опять увидела толстые ножищи, на этот раз в черных легинсах. В трубе пылесоса подозрительно затрещало: похоже, он только что засосал мои любимые сережки-гвоздики.

— С добрым утром, папина дочка!

— Что вы здесь делаете?

— Папа меня прислать, — широко улыбаясь, Мария пропылесосила вокруг меня.

Я поспешно юркнула на кухню и захлопнула за собой дверь. И обнаружила, что я не одна. За столом сидела мать в футболке и красных стрингах и пила кофе. Коробочка с сахарозаменителем в ее руке дрожала.


— Мама, ты уже встала! — я смущенно покосилась на ее тощие синеватые ноги, которые она сцепила под стулом. — Что тут у нас творится?

— Подарок от твоего отца. — Мама отхлебнула кофе и посмотрела на меня. — Ты же сказала ему, что я не в состоянии ухаживать за тобой и за домом.

— Не говорила я такого!

— Да без разницы. Это чистая правда, — она мутным взглядом посмотрела в чашку. Я плеснула в стакан воды, без особой надежды заглянула в холодильник и под громогласное урчание желудка плюхнулась напротив матери.

— Она будет приходить четыре раза в неделю, — сказала мать таким тоном, будто у нас кто-то умер.

— Ты шутишь.

— И не думаю. Будет прибирать, готовить и гладить.

А что, не так уж это и плохо, подумала я. У меня опять появятся чистые вещи, да и питаться все-таки надо не только шоколадками, морковкой Амели и Петровниным аспирином.

— Мама, — проговорила я, — когда ты в последний раз читала книжку?

Она вздохнула.

— Давно уж. Не помню. Наверное, я тогда была младше, чем ты сейчас.

— И что это была за книжка?

— Про приключения близняшек Ханни и Нанни. А потом еще какая-то. Про любовь.

— А у тебя когда-нибудь возникало чувство, что книжка — про тебя?

Она пожала плечами.

— Скорее наоборот. Мне всегда хотелось, чтобы все эти захватывающие события произошли со мной.

— А вот если ты читаешь книжку и понимаешь, что в ней описывается твоя жизнь?

— Никогда о таком не слышала, — сказала мать. — Такое, наверное, только со знаменитостями бывает.

Может, я знаменитость? Да вроде нет. Ясен пень, она не понимает, о чем я. Наверное, и не стоит ей втолковывать. Если уж у Петровны ум за разум заходит, то у матери точно шансов нет.

— Ты б поела, мам, — сказала я.

— Да-да, хорошо, — механически отозвалась она. Она всегда так отвечала.

Лучше бы ей, конечно, одеться и куда-нибудь сходить, подумала я. Погулять, там, или шмоток прикупить, или в спортзал. Ну, что она там делала, когда папа жил с нами? Почему бы ей не пособирать зимнюю обувку и ползунки для беженцев? А потом выпить кофейку в уличном кафе, пока еще не слишком холодно. Я уже начала воображать, какое бы мама купила платье, как вдруг она повернулась ко мне.

— Ты ее видела?

— Кого?

— Ну эту.

Сперва я хотела прикинуться дурочкой. Но было бы жестоко заставлять мать объяснять мне то, до чего я давно допетрила сама. Ну, почти сама: понятно, книжка мне малость подсобила. Мать имела в виду Алисию.

Я отвела глаза и кивнула.

— И? Какая она из себя?

— Коричневая.

— Что?

— Коричневая.

Мать заморгала.

— Ты о цвете кожи?

— О чем же еще.

— И, конечно, молодая и красивая, — сказала мать.

— Ты красивей, — соврала я. — А главное, стройнее.

Мать просияла.