Город женщин

— Послушай, Анджела, если хочешь, можешь уйти, — предложила я. — Я ни капли не обижусь, если ты не станешь заказывать у меня свадебное платье.

Кажется, ты испугалась, что оскорбила меня, и пошла на попятную:

— Да нет же, я рада, что приехала. Это важно для папы.

— Да, — согласилась я. — Мы с твоим отцом друзья, и человек он очень хороший. Но в моей профессии не имеет значения мнение отца. Или матери, раз на то пошло. Прежде всего меня интересует, что думает невеста.

При слове «невеста» ты слегка поморщилась. За годы работы я встречала два типа невест: первым нравится эта роль, вторым она глубоко противна, хотя замуж они все равно выходят. Ты явно относилась ко второму типу.

— Анджела, позволь сказать тебе кое-что. Кстати, ничего, что я обращаюсь к тебе по имени?

Так странно было называть твое имя — такое родное и близкое, которое я столько раз слышала!

— Конечно, — ответила ты.

— Осмелюсь предположить, что одна мысль о традиционной свадебной церемонии тебе противна.

— Вы не ошиблись.

— И ты предпочла бы просто заглянуть в муниципалитет в обеденный перерыв и расписаться, а то и вовсе не связывать себя узами брака, а просто продолжать жить со своим партнером, не приплетая государство?

Ты улыбнулась. И снова я заметила блеск интеллекта в глазах.

— Вы явно читаете мою почту, Вивиан.

— Значит, настоящая свадьба нужна кому-то из твоих близких, а не тебе. Кому? Твоей матери?

— Уинстону.

— Ага. Жениху. — И снова ты поморщилась: я неправильно выбрала слово. — Или лучше сказать — партнеру?

— Спасибо, так лучше, — согласилась ты. — Да, дело в Уинстоне. Он хочет настоящую свадьбу. Хочет, чтобы мы встали перед всем светом и заявили о своей любви.

— Как мило.

— Ну да, наверное. Я и правда его люблю. Но была бы не прочь послать на свадьбу дублершу, которая постоит у алтаря вместо меня.

— Не любишь быть в центре внимания, — кивнула я. — Твой отец говорил.

— Терпеть не могу. И не хочу надевать белое. В моем возрасте это смешно. Но Уинстон вбил себе в голову, что хочет видеть меня в белом платье.

— Женихи все такие. Белое платье — помимо пресловутой непорочности — почему-то символизирует для мужчин исключительность дня свадьбы, его судьбоносное значение. Рядом с невестой в белом платье они чувствуют себя избранными. Я много лет работаю с новобрачными, Анджела, и за это время поняла, что мужчине очень важно видеть, как невеста идет к нему навстречу в белом. Это успокаивает все мужские страхи. А страхов у мужчин на удивление много.

— Как интересно, — заметила ты. — Страхов я как раз повидала достаточно.

Кажется, ты расслабилась и начала потихоньку оглядываться по сторонам. Потом подошла к вешалке с готовыми моделями и стала с мученическим выражением лица перебирать пышные кринолины, атлас и кружево.

— Анджела, поверь, ни одно из тех платьев тебе не понравится. Скажу прямо: они покажутся тебе ужасными.

Ты опустила руки, признавая поражение:

— Правда?

— Послушай, сейчас у меня нет готовых моделей, которые тебе подошли бы. Я не позволю тебе даже примерять их — они не для той, кто в десять лет самостоятельно чинит велосипед. Знаешь, Анджела, из классических правил портновского искусства я признаю только одно: платье должно подчеркивать достоинства не только фигуры, но и ума. Сейчас здесь не найдется ни одного платья тебе по уму. Хотя у меня возникла идея. Давай присядем у меня в мастерской, выпьем чаю и поговорим.





Раньше я никогда не приглашала невест к себе в мастерскую, находившуюся в глубине дома. Здесь всегда царили беспорядок и хаос. Я предпочитала показывать клиенткам только фасад: прелестный, волшебный зал, который мы с Марджори обставили французской мебелью. Стены здесь были кремовые, а с улицы сквозь витрину струились солнечные лучи. Мне хотелось создать иллюзию женственности, так как большинство невест мечтает пребывать в неведении и жить в мире грез. Но тебя, Анджела, мир грез не интересовал. И мне подумалось, что мастерская — место, где кипит настоящая работа, — придется тебе по вкусу гораздо больше. И еще я хотела показать тебе одну книгу, а она лежала там, в мастерской.

И вот мы прошли в подсобные помещения, и я заварила тебе чай. А потом принесла книгу. Это был альбом со старинными свадебными фотографиями: Марджори подарила мне его на Рождество. Я показала тебе снимок невесты из Франции 1916 года. На ней было простое прямое платье длиной чуть выше щиколоток, без всяких кружев и украшений.

— Мне кажется, тебе подошло бы что-нибудь вроде этого. Никаких традиционных свадебных нарядов. Никаких оборок и кружев. А в таком платье ты будешь чувствовать себя комфортно и сможешь свободно двигаться. Смотри, верх очень напоминает кимоно. Лиф состоит из двух простых отрезов ткани, перекрещивающихся на груди. В начале века платья в японском стиле одно время пользовались большой популярностью, особенно во Франции. Мне очень нравится такой силуэт: простой, как халат, но очень элегантный. Некоторые сочтут его даже слишком простым, но я нахожу это платье восхитительным. По-моему, оно тебе пойдет. Видишь, какая высокая линия талии? А вот тут широкий атласный пояс с крупным бантом сбоку. Напоминает оби.

— Оби? — Кажется, я сумела тебя заинтересовать.

— Японский церемониальный кушак. Знаешь, что мы сделаем? Я сошью тебе такое платье из сливочно-белой ткани, чтобы порадовать поборников традиций, но вместо пояса мы возьмем настоящий японский оби. Я бы предложила красный с золотом, дерзкий и яркий, чтобы обозначить твою незаурядность. Отойдем как можно дальше от нудных традиций и пуританских клише, согласна? Я научу тебя завязывать оби двумя разными способами. В Японии замужние и незамужние женщины носят оби по-разному. Ты можешь прийти на церемонию с узлом для незамужних. Затем Уинстон распустит пояс, а ты завяжешь его другим узлом. Получится своего рода свадебный ритуал. Конечно, если тебе нравится такая идея.

— Невероятно интересно! — воскликнула ты. — Мне нравится. Очень-очень нравится. Спасибо, Вивиан.

— Вот только одно сомнение: как бы твой отец не расстроился, увидев платье в японском стиле. Он же воевал с японцами. Что скажешь?

— Нет, думаю, он совсем не расстроится. Даже наоборот: мне кажется, ему будет приятно. Как будто я отдаю дань его опыту.


— Пожалуй, — кивнула я. — Так или иначе я обязательно предупрежу его, чтобы обошлось без неприятных сюрпризов.

Но ты меня уже не слушала, задумавшись о своем. Потом нахмурилась с тревожной подозрительностью:

— Вивиан, можно вопрос?

— Конечно.

— Откуда вы знаете моего отца?

Не представляю, Анджела, какое выражение в тот момент появилось у меня на лице. Пожалуй, некая смесь вины, страха, печали и паники.

— Поймите мое любопытство, — продолжала ты, заметив мое замешательство, — ведь папа ни с кем не поддерживает отношения. Даже не разговаривает ни с кем. И тут он представляет вас как своего хорошего друга, но я-то знаю, что друзей у него нет. Он перестал общаться даже со своими старыми знакомыми из нашего квартала. А вы даже не из Южного Бруклина. И при этом столько всего про меня знаете. Знаете, что я чинила велосипед, когда мне было десять. Откуда вам это известно?

Ты ждала моего ответа. Я же чувствовала, как почва уходит из-под ног. Передо мной сидел профессиональный психолог. Ты умела анализировать души, Анджела. И повидала немало лжи и безумия. У меня возникло ощущение, что ты готова ждать хоть до скончания века, но если я солгу, ты сразу поймешь.

— Можете сказать мне правду, Вивиан, — сказала ты. Взгляд был не враждебным, но пугающе пристальным. Но разве могла я сказать тебе правду? Во-первых, я не имела права откровенничать: иначе я нарушила бы тайну твоего отца. Во-вторых, не хотелось огорчать тебя накануне свадьбы. Но главное, суть наших с Фрэнком отношений не поддавалась объяснению. Разве ты поверила бы, что мы с твоим отцом уже шесть лет гуляем по ночам несколько раз в неделю, но ничего больше не делаем, только разговариваем?

— Фрэнк был другом моего брата, — наконец ответила я. — Они с Уолтером вместе служили в войну. Учились в офицерской школе, затем попали на «Франклин». Во время атаки на «Франклин» мой брат погиб, а твой отец получил страшные ожоги.

Все это было правдой, Анджела, вот только Фрэнк с Уолтером никогда не были друзьями. Они знали друг друга — это да. Но не дружили. Я говорила и чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Слезы не из-за Уолтера. И даже не из-за Фрэнка. Меня расстраивала сама ситуация: я говорила один на один с дочерью любимого человека, и она мне очень нравилась, но я ничего не могла ей объяснить. Как часто бывало у меня в жизни, я плакала из-за неразрешимости положения, в котором оказалась.

Твое лицо смягчилось.

— О, Вивиан, мне очень жаль.

Ты могла бы задать мне еще много вопросов, но не задала. Ты видела, что мне трудно говорить о брате. Сочувствие чужому горю не позволило тебе припереть меня к стенке. Ответ ты получила, причем довольно правдоподобный. Ты явно подозревала, что я рассказала тебе не все, но по доброте душевной решила поверить мне и не допытываться.

К счастью, ты сменила тему, и мы вернулись к обсуждению свадебного платья.





Платье получилось прекрасное.

Я трудилась над ним две недели. Сама прошерстила весь город в поисках самого красивого старинного оби — широкого, красного, длинного, расшитого золотыми фениксами. Стоило оно невозможных денег, но другого такого в Нью-Йорке было не найти. Не волнуйся, я не стала включать его в счет и не взяла за него с твоего отца ни цента.

Платье я сшила из струящегося шармеза[48] сливочного цвета. К нему прилагалась облегающая комбинация с бюстгальтером точно по твоим меркам. Ни моим помощницам, ни даже Марджори не разрешалось прикасаться к этому платью. Каждый стежок, каждый шовчик — все в нем было сделано моими руками, и шила я в почти молитвенном молчании.

Мне было известно, что ты не любишь украшения, но я все-таки не удержалась. В том самом месте, где два полотнища ткани перекрещивались на груди, я пришила одну-единственную маленькую жемчужинку из ожерелья, когда-то принадлежавшего моей бабушке Моррис.

Маленький подарок, Анджела, — от моей семьи твоей.





Глава тридцать третья





Письмо с сообщением о смерти твоего отца пришло в декабре 1977-го.

Но я заранее поняла, что случилось нечто ужасное. Фрэнк не звонил две недели, что было очень необычно. За двенадцать лет нашей с ним дружбы такого ни разу не случалось. Я волновалась, просто места себе не находила, но не знала, как поступить. Домой Фрэнку я никогда не звонила, а в участок обратиться не могла, так как Фрэнк вышел на пенсию. Общих знакомых у нас не было, и я даже не могла ни у кого о нем справиться. Хоть езжай в Бруклин и стучись к нему в дверь.

А потом мне пришло письмо от тебя — на адрес салона, но с указанием моего имени.

Я хранила его все эти годы.

Дорогая Вивиан!

С тяжелым сердцем сообщаю, что десять дней назад скончался мой отец. Он умер внезапно. Гулял ночью по нашему кварталу и упал на улице. Видимо, у него случился инфаркт, хотя от вскрытия мы отказались. Для нас с мамой это было большим потрясением, как Вы, наверное, можете себе представить. Отца терзал недуг, как Вы знаете, но не физического свойства. Папа был полон сил, и я не сомневалась, что впереди его ждут долгие годы жизни. Мы провели скромную церемонию в той же церкви, где его крестили, а похоронен он на кладбище Гринвуд рядом со своими родителями. Вивиан, я прошу Вас меня простить. Лишь после похорон я сообразила, что нужно было связаться с Вами немедленно. Я знаю, что Вы и мой отец были очень близки. Наверняка он хотел бы, чтобы Вас оповестили в первую очередь. Простите за задержку и за столь печальную новость. Если я или моя семья чем-то можем Вам помочь, пожалуйста, обращайтесь.

Искренне Ваша,

Анджела Грекко

Ты оставила девичью фамилию.

Почему-то я сразу это заметила — еще до того, как известие о смерти Фрэнка отложилось в голове.