Город женщин

— Никого конкретного нет. — Я подчеркнула слово «конкретный», и Эдна расхохоталась.

— Но кто-то у тебя все же есть, да?

— У нее их целая толпа, — пояснила Селия, и я невольно улыбнулась.

— Молодец, Вивиан! — Эдна окинула меня одобрительным взглядом. — Ты с каждой минутой все больше мне нравишься.





Позднее тем вечером — должно быть, уже перевалило за полночь — Пег зашла проверить, как у нас дела. Она уселась в глубокое кресло с бокалом в руке, с удовольствием наблюдая, как мы с Селией заканчиваем разбирать чемоданы Эдны.

— Черт подери, Эдна, — заметила моя тетя, — сколько же у тебя вещей.

— Это только десятая часть коллекции, Пег. Видела бы ты мою гардеробную в Лондоне! — Она осеклась. — О боже. Только что вспомнила, что лондонской гардеробной больше нет. Что ж, на войне не без потерь. Очевидно, уничтожение коллекции костюмов, которую я собирала тридцать лет, входило в план мистера Геринга. Уж не знаю, как это послужит мировому господству арийской расы, но черное дело сделано.

Я поразилась, как легко она воспринимает потерю дома. Пег, видимо, тоже удивилась.

— Должна признать, Эдна, я опасалась, что случившееся потрясет тебя гораздо сильнее.

— Ох, Пег, ты же меня знаешь. Или забыла, как я легко приспосабливаюсь к обстоятельствам? При такой пестрой жизни, как у меня, к вещам не привязываешься.

Пег ухмыльнулась.

— Богема, что с них взять, — сказала она мне, понимающе покачав головой.

Селия достала элегантное черное креповое платье в пол, закрытое, с длинными рукавами и маленькой жемчужной брошью, нарочно приколотой не точно по центру.

— Вот это да, — выдохнула она.

— Тебе правда нравится? — Эдна приложила платье к себе. — У меня с ним сложные отношения. Черный цвет может быть как лучшим, так и худшим решением, все зависит от фасона. Этот наряд я надевала всего раз. Чувствую себя в нем греческой вдовой. Но я оставила его из-за броши.

Я почтительно потянулась к платью:

— Позвольте?

Эдна отдала мне «вдовий наряд». Я разложила его на диване, защипывая тот тут, то там, оценивая впечатление.

— Проблема не в цвете, — наконец объявила я, — а в рукавах. Ткань здесь тяжелее, чем на лифе, видите? Этому платью нужны шифоновые рукава. Или можно просто их отрезать — так будет даже лучше при вашем небольшом росте.

Эдна внимательно изучила платье, подняла голову и удивленно взглянула на меня:

— Пожалуй, в этом что-то есть, Вивиан.

— Я могу переделать его для вас, если доверите мне такую работу.

— Наша Вивви божественно шьет! — гордо подтвердила Селия.

— Это правда, — кивнула Пег. — Вивиан — местный мастер-модельер.

— Она шьет все костюмы для спектаклей, — добавила Селия. — Балетные пачки, в которых мы сегодня выступали, — тоже ее работа.

— Неужели? — еще больше восхитилась Эдна, пусть и незаслуженно. Даже дрессированную кошку можно научить шить балетные пачки. — Значит, ты у нас не только хороша собой, но и талантлива? Ну и ну. А еще говорят, будто Бог дважды не одаривает!

Я пожала плечами:

— Я просто говорю, что это платье можно исправить. И еще немного укоротить. Вам больше пойдет длина до середины икры.

— Да ты разбираешься в одежде гораздо лучше моего, — заметила Эдна. — Я-то уже намеревалась отправить это старое глупое платье на свалку. Подумать только, я целый вечер несла всякую чепуху насчет моды и стиля, а надо было послушать тебя. Рассказывай, дорогая моя, где ты научилась так замечательно чувствовать пропорции?





Вряд ли женщине уровня Эдны Паркер Уотсон было интересно несколько часов кряду слушать трескотню девятнадцатилетней девчонки о ее бабушке, но именно это произошло в тот вечер, и Эдна с достоинством выдержала испытание. Более того, она ловила каждое мое слово.

Посреди моего монолога Селия потихоньку ускользнула. Я увидела ее лишь на рассвете, когда она в обычный час завалилась в кровать, пьяная и растрепанная. Пег в конце концов тоже нас покинула: Оливия постучала в дверь и строго напомнила тете, что ей давно пора спать.

И мы с Эдной остались вдвоем. Забравшись с ногами на диван в ее новой квартире, мы проговорили до глубокой ночи. Остатки воспитания призывали меня не отнимать время у гостьи, но сопротивляться ее обаянию было невозможно. Эдне хотелось знать все о моей бабушке, а рассказы о бабулиных фривольных и эксцентричных выходках привели ее в полный восторг. («Ну что за персонаж! Хоть кино снимай!») Каждый раз, когда я пыталась сменить тему беседы, Эдна снова переводила разговор на меня. Моя любовь к шитью вызывала у нее искреннее любопытство, а когда я призналась, что при необходимости могу сделать корсет на китовом усе, она была поражена.

— Ты прирожденный художник по костюмам! — заявила она. — Знаешь, в чем разница между платьем и костюмом? Платья шьют, а костюмы конструируют. Шить сейчас умеют многие, но конструирование — редкий дар. Театральный костюм — та же декорация, он должен быть прочным, как мебель. На сцене всякое случается. Костюм должен выдержать любые испытания.

Я рассказала Эдне, как бабушка выискивала в моих платьях малейшие изъяны и требовала, чтобы я немедленно все исправила. «Никто не заметит!» — уверяла я, но бабушка Моррис отвечала: «Неправда, Вивиан. Все заметят, только не поймут, в чем проблема. Но они заметят несовершенство. Не давай им такой возможности».


— Как она права! — воскликнула Эдна. — Вот почему я так тщательно продумываю костюмы. Терпеть не могу, когда меня торопят и говорят: «Никто не заметит!» Знала бы ты, сколько раз я спорила с режиссерами по этому поводу! Я всегда им говорю: если я два часа торчу под прожекторами перед тремя сотнями человек, изъян обязательно заметят! Изъян в прическе, в гриме, в голосе — и уж точно заметят изъян в костюме. И не потому, что зрители — эксперты по стилю, Вивиан: все то время, пока они сидят на своих местах, как приклеенные, им нечем больше заняться, кроме выискивания недочетов.

Все лето мне казалось, что я веду взрослые разговоры, ведь я общалась с искушенными артистками бурлеска, — но только сейчас я поняла, что такое настоящий взрослый разговор. О мастерстве, о профессиональном опыте, об эстетике. Ни один из моих знакомых (кроме бабушки Моррис, разумеется) не разбирался лучше меня в создании костюмов. Никого это даже толком не интересовало. Никто не понимал и не ценил модельное искусство.

Я могла бы сто лет сидеть у Эдны в гостиной и обсуждать тонкости стиля, но тут ввалился Артур Уотсон и заявил, что желает поскорее «лечь в чертову постель со своей чертовой женой», чем положил конец нашей беседе.

На следующий день я впервые за два месяца проснулась без похмелья.





Глава десятая





Уже на следующей неделе тетя Пег стала готовить постановку, в которой Эдна могла бы сыграть главную роль. Она твердо решила дать подруге работу, но в настоящий момент театр «Лили» не мог предложить ничего достойного — нельзя же приглашать величайшую драматическую актрису современности в мюзикл «Пляши, Джеки!».

Что до Оливии, той вообще не нравилась тетина идея. При всей их обоюдной любви к Эдне, с деловой точки зрения не было никакого резона превращать «Лили» в «высокий театр» и ставить здесь приличные — или хотя бы полуприличные — спектакли: это нарушило бы привычную формулу.

— Аудитория у нас и так маленькая, — пыталась вразумить тетю Оливия. — И состоит из простых людей. Других зрителей у нас нет и не будет, но эти зрители нам верны. И мы обязаны ответить тем же. Нельзя изменять им ради одной пьесы — а тем более ради одной актрисы, — иначе мы их потеряем. Мы играем для своих, для тех, кто живет по соседству. А им не нужен Ибсен.

— Мне тоже не нужен Ибсен, — возразила Пег. — Но ведь больно смотреть, как Эдна томится без дела. А заставлять ее играть в нашей дешевой тягомотине еще больнее.

— Тягомотина или нет, Пег, но благодаря ей нам хватает на электричество. Мы и так еле сводим концы с концами. Хоть что-то изменишь — и всё посыплется.

— Можно поставить комедию, — упорствовала Пег. — Пьесу, которая понравится всем. Но достаточно толковую, чтобы Эдне было не стыдно в ней сыграть.

Она повернулась к мистеру Герберту, который, как обычно за завтраком, сидел за столом в мешковатых брюках и нижней сорочке, уныло глядя в никуда.

— Мистер Герберт, — обратилась к нему Пег, — как считаете, получится у вас написать пьесу, которая будет смешной, но не глупой?

— Нет, — буркнул он, даже не подняв головы.

— Ладно, а чем вы сейчас заняты? Какой сценарий у нас на очереди?

— «Город женщин», — ответил мистер Герберт. — Я вам еще в прошлом месяце рассказывал.

— Про подпольный притон во времена сухого закона? — вспомнила Пег. — Ага, точно. Гангстеры и их подружки, да? И что за сюжет?

Мистер Герберт изобразил оскорбленный и одновременно смущенный вид.

— Сюжет? — переспросил он. Похоже, раньше ему не приходило в голову, что в его пьесах для «Лили» должен быть сюжет.

— Впрочем, какая разница, — отмахнулась Пег. — Там найдется роль для Эдны?

И снова мистер Герберт смутился.

— Даже не знаю, — обиженно проворчал он. — У нас есть инженю и есть герой. Есть злодей. А вот роль для женщины постарше… даже не знаю.

— Но у инженю может быть мать?

— Пег, она сирота, — покачал головой мистер Герберт. — Иначе никак.

Я разделяла его позицию: инженю непременно должна быть сиротой. Если у нее есть родители, вся история теряет смысл. Зрители взбунтуются. Они начнут кидаться ботинками в артистов, если инженю не будет сиротой.

— А кто в вашей пьесе владелец притона?

— Там нет владельца.

— Так пусть будет! Ведь им может оказаться женщина?

Мистер Герберт потер лоб с таким ошарашенным видом, словно Пег предложила ему расписать потолок Сикстинской капеллы.

— Это приведет к сюжетным неувязкам самого разного рода, — изрек он.

Вмешалась Оливия:

— Пег, Эдна Паркер Уотсон в роли владелицы подпольного притона будет выглядеть неубедительно. С какой стати хозяйка нью-йоркского кабака родом из Англии?

Пег огорчилась: