Где наша не пропадала

Чаю попить не дал.

По дороге в магазин заглянули, чтобы сделку оформить как полагается. Возле этого магазина он и познакомился с нужным человеком. Тот пообещал уступить за два червонца два мешка карасей. Требуховский рассудил, что ему как первооткрывателю жилы и человеку семейному полагается полтора мешка, а мне, холостяку, достаточно и половины. Хотел с ним для затравочки поспорить, поторговаться, да времени не хватило – подошли к условленному месту. Рыботорговец уже там был. На меня как-то подозрительно посмотрел. Может, свидетелей не желал, может, физиономия не понравилась. Но это уже его забота. Иду молчу. А Требуховский распинается, заливает, как попал в молодости на путину, ходил по колено в икре и готов был продать по рублю ведро, да некому было. Обрабатывает клиента. Показывает, что и видал, и едал этой рыбы от пуза, от своего безразмерного, и ничем его не удивишь, и нужды особой в карасях у него нет, разве только для разнообразия.

Приводят нас к длинной хибаре: не то барак, не то бывшая казарма. В коридоре мрак, единственная лампочка в самой глубине едва светится. На двери здоровенный замок, открывающийся без ключа. Заходим в комнату, перегороженную ширмой, на полу грязища, рядом со столом – помойное ведро. Хозяин разделся, тут я его и рассмотрел как следует: старенький мужичонка, седой, беззубый и весь какой-то ссохшийся, скукоженный. Руки трет, ознобу подвывает – прозяб, видимо, пока нас ждал.

– Ну, давай, – говорит, – с морозца для начала, а потом и за рыбой надо идти.

Стаканы на столе, словно заранее приготовленные. Требуховский открыл бутылку. Дернули, хлебушком занюхали. Мужик на ширму кивает:

– Баба там лежит, хворает, подлечить бы надо, жалко бабу, однако.

Требуховский налил. Он взял стакан и ушел за ширму. Что-то бормотал там, подбадривал, успокаивал. Вернулся расстроенный:

– Совсем плохой баба, спать не может, кушать не может, а без бабы нельзя оставаться, пропадешь.

Сел к столу, пригорюнился. Взгляд к бутылке примерз. Обижать неудобно. Вылили остатки. С полстакана набралось. Он смотрит, но рукам воли не дает. Требуховский показывает – пей, мол. А тот головой мотает:

– Нехорошо одному, неприлично.

Сама скромность. Раз одному неприлично – вторую достали. Мы выпили, а он воздержался. Взял свой стакан и снова за ширму понес. На этот раз вернулся быстрее. Лицо уже не так озабочено, словно разгладилось.

– Теперь, наверно, заснет, – говорит. – Совсем молодой баба, а расхворалась. Ну что, за рыбой, однако, схожу.

Вот вам и старик, вот вам и скукоженный – молоденькую себе нашел. Требуховский налил ему на посошок за такое геройство. Предложили помочь, но он сказал, что не стоит, сначала один сходит, рыба у брата лежит, а тот чужих стесняется.

Сидим ждем. За ширмой тихо. Должно быть, уснула больная.

А заботливый муж возвращается от стеснительного брата с пустыми руками. Мы – что такое? Где рыба? А он спокойненько так:

– Не повезло маленько брату, без рыбы вернулся, всю начальник забрал.

– Какой начальник? – орет Требуховский.

– Его начальник. Самый большой. Однако потребовалась рыба начальнику. Но вы не беспокойтесь, брат завтра еще больше наловит, – и простецки так улыбается, оба зуба показывает.

А какое для нас завтра, если поезд через два часа уходит?!

У Требуховского разом и язык, и ноги отнялись. Сидит, лупит глаза и ничего сообразить не может. Да соображать, собственно, нечего – рыбы все равно нет, водка уже выпита, назад не отберешь. Не драться же.

И еще я заметил, что перед уходом нашего торговца изрядно развезло. Наверняка он и сам за ширмой приложился. А может, и больной там не было.

Но Требуховскому эту версию высказывать не стал. Сдерживал себя, не трогал его до самого вокзала. Только при посадке не удержался и подковырнул. Поинтересовался – не помочь ли затащить в вагон его полтора мешка с карасями. Ох, как он взвился. А чего, собственно, психовать? Дешевое – оно всегда дороже обходится. Да и вообще, настоящий мужик должен сам рыбу добывать. Тогда не на кого будет обижаться, кроме себя.

Но это еще не все напасти. Уже в поезде Требуховский обнаружил, что с расстройства забыл в бараке свои хваленые волчьи рукавицы. А рукавицы, мужики, без дураков, – мечта любого рыбака. А он забыл. Это уже действительно ни к чему. Не заслужил он такого наказания. Перебор получился.





Диковинные рыбы




Женщина меняет фамилию, когда замуж выходит, а эта речка сменила имя после развода. Пока пели: «Русский с китайцем братья навек…» речку звали Лефа, а потом стала Илистой. Впрочем, илистой она была всегда и после смены имени мутнее не стала, и течение вспять не повернулось, как текла в озеро Ханка, так и продолжала, не спеша, через пень-колоду. А куда ей торопиться? Это мне, дураку, на месте не сиделось. Пару месяцев на руднике пожил, и засвербело. Наверно, потому что в мае туда приехал. Вышел как-то в утро туманное за рудничную околицу. Разулся. Забрел в лужу. Стою и жду, когда ступни корни дадут. Не укоренился.

Подал заявление на расчет, а на прощание уговорил приятеля смотаться на Илистую.

Какой рыбак не хочет поймать большую рыбину? Но есть реки, в которых крупная рыба не водится, или нам кажется, что ее не должно быть. Я человек негордый: если нет крупной, тогда и на среднюю согласен.

Средняя попадалась редко. Обитает на Дальнем Востоке рыба конь, похожая на пескаря, только намного солиднее, с хорошим голавлем можно сравнить. За ними я и охотился, но хватали в основном мелкие карасишки, одного, совсем никчемного, прицепил на спиннинг вместо блесны и забросил как закидушку – авось какой-нибудь глупый сомик с перепугу схватит. Поставил катушку на трещотку, а сам отправился ловить коней. Но мои червяки почему-то им не очень нравились. Зато косатки набрасывались, как шакалы на падаль. Косатка – тоже дальневосточная обитательница. Нанайцы называют ее «качакта». А мы, русские, приукрасили имя, поласковее сделали, задобрить хотели, но она как была стервой так и осталась. Вреднющая, зараза. Наглая. И в добавок ко всему крикливая. Нет, я не шучу, скрипит так громко, что метров на десять слышно, а то и на все пятнадцать. Однако самое страшное у косаток – это колючки на плавниках: острые, с зазубринами. Короче, ярка нарядом, да перья с ядом. И не только перья. Подозреваю, что вся рыбина покрыта ядовитой слизью. Из сомовьей породы, между прочим. Один бывший пограничник называл ее китайской дочерью русского сома. Пока снимаешь с крючка обязательно уколешься. Приятель мой пассатижи на рыбалку брал. Сначала шипы откусит, а потом уже начинает отцеплять. Прихватить электромонтажный инструмент я не догадался, поэтому намучился чуть ли не до слез. Не только руки, но и живот исколол. Азарт – куда денешься.

Брожу по берегу, переполненный надеждой изловить племенного коня из подводных царских конюшен, мурлычу под нос: «Как вспоймаю, зауздаю шелковой уздою…» И вдруг слышу, трещотка заработала. И заливисто так, словно аварийная сигнализация, с той лишь разницей, что сирены треск по нервам бьет, а этот – бальзам на душу льет. Оставляю удочку и бегу к спиннингу. Приятель – следом за мной. Пусть и с запозданием, но подсекаю. Чую, что-то серьезное на другом конце лески ворочается. Норовистое. Добровольно идти навстречу не желает. И мне свой характер показывать уже поздно. Пока бежал, вражина успел моего карася в коряги утащить. Под тем берегом их около десятка из воды торчало. Начнешь применять силу, он леску так вокруг них закрутит, так напетляет, что придется прощаться, не успев познакомиться. Делать нечего – надо идти на абордаж. Отдаю приятелю спиннинг. Раздеваюсь догола, чтобы трусы потом не выжимать, и лезу в воду. Стараюсь подойти так, чтобы сом не в коряги рванул, а наоборот, на чистинку. Переставлять ноги без шума не очень просто. Дно вязкое. Недаром же – Илистая. Но стараюсь, осторожничаю, уговариваю себя не торопиться и не психовать. Добрался до коряг. Вижу на отмели нечто типа бревнышка с хвостом. Воды над ним сантиметров пятнадцать, не больше. Сделал шаг – не уходит. Видит, наверное, что надвигаюсь, но почему-то не боится. Делаю еще шаг. Не реагирует. А я уже рядом, думать о его странном поведении, некогда. Протянул руки, даже схватил его. Да разве удержишь? Вырвался и, закусив удила, то бишь леску, наутек. А дорога к корягам перекрыта. И ему ничего не оставалось, кроме бегства на чистую воду. А уже оттуда мой приятель быстренько отбуксировал его к берегу. Леска надежная, карасишку заглотил жадно – так что деваться ему было некуда.

Я еще из воды не вылез, а приятель уже кричит:

– Змееголов! Змееголова поймали!

Понял его не сразу, но крик подхлестнул. Рванулся к берегу, забыв, что вязкое дно не прощает резких движений. Потерял равновесие и носом в воду. Не утонул, как видите. Да и не мог утонуть, если бы даже плавать не умел или, того страшнее, в воронку затянуло, все равно бы выбрался, потому что, когда окунулся с головой, до меня наконец-то дошло, о чем приятель кричал, понял, кого мы выловили. А это был мой первый змееголов. Разве мог я утонуть, не полюбовавшись добычей?

Выкарабкался на берег. Смотрю. Я почему-то ожидал увидеть страшилище, а он оказался почти красавцем: широкая спина темно-зеленого цвета и черные полосы по бокам. Голова, действительно, на змеиную похожа, ну и что из этого? Не на крысиную же. Тайменя, между прочим, голова тоже не очень украшает, а про осетра и говорить нечего. Правда, пока смотрел на змееголова в воде, как на сома, он казался намного крупнее. Но килограммчиков на семь, полагаю, вытянул бы. Самое малое – пять. Это уже с запасом. Однако запас ближе к семи. Осмотрел со всех сторон, на вес попробовал и только после этого хватился, что голышом прыгаю. А старые рыбаки, между прочим, стращали, будто змееголовы иногда и на людей нападают. Где-то слышал даже, что в желудке одного самца нашли годовалую китайскую девочку. Приятель мой засомневался, как можно определить национальность проглоченного ребенка? А сам факт людоедства его не удивил. Так что пока я без порток надвигался на змееголова, мое мужское достоинство подвергалось немалой опасности. Отхватил бы за милую душу, если, конечно, верить народной молве. А я после рыбалки собирался навестить одну дальневосточную красавицу.

Кстати, о красавице. Стоит ее вспомнить – и стыдно становится.


Рыбачили с тем приятелем не в первый раз. Улов я всегда отдавал ему. Жил в общаге, у меня даже сковородки не было, а он человек семейный. Увидел змееголова и сразу начал рассказывать, какое шикарное заливное умеет делать его жена из этой диковинной рыбины. Он заливается о заливном, а у меня свой шкурный интерес. Хочется похвастаться трофеем перед подругой, поднять в ее глазах свой вес на эти семь килограммов, чтобы окончательно склонить ее благосклонность. А то расстояние между нами вроде бы постоянно сокращалось, но слишком медленно.

Короче, забрал я добычу и бросил к ногам своей богини. Бросил, разумеется, в переносном смысле. Рыбина еще живая была. Змееголовы вообще очень выносливые. Они в пересохших протоках спокойно зарываются в грязь и неделями ждут, пока не придет вода.

Разделка рыбы – занятие не для избалованных дамских ручек. Я снял рубашку, чтобы не испачкать и принялся за дело. Подружка фужеры протирает. Оглянулась на меня – и в ужас. Тычет пальцем в мои руки и шепотом спрашивает, что это такое. Я сначала понять не мог, чего она так испугалась. А она:

– Что у тебя с руками? Почему на них экзема?

А руки у меня действительно горели. После уколов косаток они красными пятнышками покрылись, но я терпел, куда же деваться, коли рыба такая вредная? Начал ей объяснять. Куда там – не поверила. Женщины, живущие рядом с портовыми городами, панически боятся подхватить какую-нибудь заморскую заразу. Потом увидела такие же пятна у меня на животе – и вообще чуть ли не в обморок. А я же говорил, что эти стервозы всего искололи.

Так и выгнала.

Наверное, и змееголова выбросила. Сама-то она, кроме глазуньи, готовить ничего не умела. Руки мои через неделю стали нормальными, все пятна сошли, но мириться с подругой не было ни времени, ни желания.

Я вот сейчас ругаю косатку, обзываю нехорошими словами, а если поглубже заглянуть, может, справедливее благодарить ее, как золотую рыбку, за то, что капризную девицу на чистую воду вывела и позволила рассмотреть ее во всей красе? А вдруг бы я сдуру женился? Представил сейчас, и в холодный пот бросило. Скольких бы счастливых приключений лишился? И, между прочим, случалось подобное не единожды, словно кто-то сверху следит за мной и в самые опасные моменты подкидывает предупреждающие сюрпризы.

А вот перед приятелем до сих пор неудобно. Остается надеяться, что на следующей рыбалке ему повезло добыть пяток таких же змееголовов, или хотя бы двух.

И жалко, что заливного из этой диковинной рыбины так и не попробовал.





Калуга




Про Калугу слышали? «Здравствуй, милая Калуга, город юности моей» – это слегка из другой оперы. Имеется в виду рыба семейства осетровых. И от этого города юности держится она как можно дальше – в Амуре, другими реками брезгует.

Белугу-то, надеюсь, знаете. Ясно, что не пробовали, но представление имеете?

Так вот, калуга – ее дальневосточная сестра. Только гораздо крупнее. Встречаются сестрички до тысячи килограммов. Тонна! Не верите? Сходите в библиотеку, возьмите энциклопедию и убедитесь. Сами посудите – если она половой зрелости достигает только при двухметровом росте – с чего бы потомству мелкому быть? А знаете, какое у нее любимое блюдо? Амурский лосось! Кета, горбуша и прочая красная рыбка! Выйдет красавица поужинать, с десяток кетин зажует, вот и считайте, во что обойдется такое гурманство. Десяток средних кетин – не меньше чем на полцентнера потянет. А килограмм самой дешевой кеты в магазине – около пяти рублей. Это я грубо говорю, чтобы на арифметику не отвлекаться, значит: пятью пять – двадцать пять, а с нулем – двести пятьдесят. Хорошая месячная зарплата. Вздумай откормить такую рыбешку в бассейне на дачном участке – быстренько по миру пустит. Зато, если поймаешь и продашь, даже не самую крупную, средненькую, на полтонны, допустим, – на «Волгу», конечно, не хватит, а жигуленок – обеспечен. В ней же кроме мяса еще несколько ведер черной икры.

Дело за немногим – поймать надо.

Стоп! Чуть не забыл.

Особое предупреждение для любителей рыбной печени. Калуга – не налим, у которого иные пижоны снимают максу, а остальное выбрасывают. У калуги и кроме печени есть чем полакомиться. Но и печень у нее – налимьей не чета и тресковой тоже. Однако еще раз предупреждаю! Деликатесом является печень калуги, не нагулявшей двенадцать пудов. Чертова дюжина без единицы – запомнить нетрудно. У молодячек, стало быть, деликатес, а в среднем и старческом возрасте – яд, череп и две кости.

Я не шучу. Яд, и очень страшный.

Ребята с работы рассказывали. Отправились на рыбалку два туза из местных торговых деятелей и заезжего артиста для пущей важности прихватили. Хорошо тому жить, у кого бабушка ворожит, таким и сноровка без надобности, и удача не нужна. Бабушка приколдовала к ним делопроизводителя из коренного населения, и с его помощью выволокли они громадную калужину. Говорят, центнера на четыре. Может, и поменьше чуток, да не в этом дело: пуд туда, пуд сюда – какая разница. Повод для веселья все равно достойный. Отсалютовали шампанским. Бабахнули в небо тремя пробками. А после залпа и звездочки посыпались. И все по пять штук. Приглашенный рыбачок в такой гастрономии не силен оказался. Как только звезда со звездою заговорила, глаза у мужичонки вразбег, а ноги вразнос, дополз он до кустиков и захрапел. А тузы – мужики тренированные, да и артист не отстает. Уха остыла, икра приелась, тогда-то и вспомнили про печенку. Аппетит на свежем воздухе сами знаете какой: ложка узка таскает по три куска, а если рюмку пропустить – начнет таскать и по шести. Ели – нахваливали, а утром ни один не поднялся. Рыбачок на рассвете продрал глаза, глянул на них – и сам чуть не околел от страха. Погрузил их в лодку – и прямым ходом в город, в реанимацию. Специальным индийским лекарством отпаивали. Выкарабкались мужики, но жены от них ушли, и никакие снадобья не помогли: ни индийские, ни китайские, ни японские. Тузов, правда, вскорости посадили, так что для них потеря не самой страшной оказалась. А каково артисту?

И в третий раз предупреждаю – если поймаете калугу весом больше двенадцати пудов, печенку сразу вынимайте и закапывайте поглубже в землю.

Опять же – если поймаете.

Лично я крупных не ловил, но надежды не теряю. И вот почему. Когда собирался уезжать с Амура, пошел с речкой проститься. Денек подвернулся, как по заказу. Мороза нет, ветра нет, солнце, как хрустальная люстра, – любо-дорого. Но и у таких деньков свои минусы, народу на льду, что грачей на пашне, и место под ярким солнцем найти не просто. Пока искал, узнал между делом, что одна из машин на берегу – рыбнадзоровская. Принял к сведению. Лишняя информация иногда и нелишней оказывается. Вроде и замыслов коварных не держал, а фортуна возьми да и улыбнись некстати. Только блесну опустил, и сразу же без подготовки – хлесть. Схватила.

Вы, разумеется, уже догадались – кто. А мне откуда было знать? Сквозь лед не видно…

Думал, щуку тащу.

Вывалил на лед и обомлел – калужонок!

Врезал я на радостях трепака: два притопа, три прихлопа, да еще и с подкрякиванием. А потом – стоп, думаю, машина-то на берегу как раз меня дожидается. Одна рыбешка – и четыреста рубликов как с куста. Глядишь, и билет придется сдавать, чтобы на штраф наскрести.

А калужоночек резвится на льду, ребенок, что с него взять – ничего не разумеет, малюсенький совсем, килограммчиков на десять.

Когда в себя немножечко пришел, честно сознаюсь, первой мыслью было засунуть добычу побыстрее в рюкзак и потихонечку к берегу. День-то едва начинался, в это время и проверять-то никто не станет, это уже к вечеру, к хорошим уловам бдительность раззудится.

И ведь ушел бы. Да как подумал, что, может быть, последний раз на Амуре рыбачу. Да вспомнил еще, как над лункой потел. Речной лед – это вам не шуточки, морскому не чета. В соленый – ледобур идет, как в масло, а пресный за зиму так застекленеет, что искры чуть не летят, когда сверлишь. Сколько мучился – и вдруг бросить? А тут еще народец любознательный подтягиваться начал. Одни советуют, сгребай, мол, парень, и беги. Другие пугают: попадешься – не расплатишься. Третьи молчат и пялятся на диковинную рыбину. Не каждый же день такое увидишь. Да я и сам от нее глаз оторвать не могу – царица! Вернее, принцесса. В том-то и дело, что всего-навсего принцесса. Даром что на полпуда вымахала. Сазанчик в таком возрасте поперек ладошки уместится, а сижок будет примерно с палец величиной. Смерил я глазом свой мизинец, и в пот меня бросило от стыда. На кого накинулся, с кем совладал – с детенышем!

Поднял осторожненько – и в лунку. Пусть растет.

Есть такая примета – денежку в море бросают, чтобы назад возвратиться. Так и я – бросил ее в Амур, а на другой день отчалил в новые Палестины счастья искать. Но, если туристы пытаются задобрить судьбу каким-нибудь двугривенным, тогда после четырехсотенной шансы мои намного выше.

А хочется, мужики, ох, как хочется, еще раз побывать на Амуре! Что ни говори, сколько ни хвали свое болото, а самой рыбной рекой все равно останется Амур.