До и после

– Какой же ты засранец.

– Прямо как Эзра Линли?

– Хуже. Ты не такой красавчик.

Кэс схватился за сердце:

– Это жуткая, несправедливая ложь!

– Брось. – Я посмотрела на часы. – Опоздаем на алгебру.

Он хлопнул себя по груди и встал как вкопанный посреди коридора.

– Кэс, завязывай. Ты же знаешь, что я считаю тебя милашкой.

Он покачал головой и начал поглаживать себя по груди с таким видом, будто его терзала страшная боль.

– Дело не в этом.

– А что с тобой?

Кэс скорчил рожу:

– Приступ аллергии на школу.

Я хлопнула его по плечу:

– Иди давай на урок.

– Смешно же?

Я не сдержала улыбку:

– Иди-иди.





3




Фостер каждый день вставал в полшестого. Уроки начинались только в восемь, к тому же за летние каникулы я отвыкла рано просыпаться, так что обычно не реагировала на его утреннюю возню. Если я и просыпалась, то лишь на пару минут, а потом меня снова одолевала дремота. Но этим утром глаза не закрывались, подушка казалась неудобной, а одеяло – слишком жарким.

Я отпихнула и то и другое и перевернулась на бок. В окно ворвался легкий ветерок, шевеля шторы. Снаружи послышался скрип кроссовок и чье-то сбивчивое дыхание – видимо, сосед вышел на пробежку. Неподалеку кто-то хлопнул дверцей машины. Зажужжал блендер. Фостер делал себе смузи.

Я застонала. Ну теперь-то я официально проснулась.

Никогда не видела Фостера в пижаме. Он ложился спать позже всех, а вставал очень рано и всегда был одет так же, как и накануне вечером. Наверное, он привез из дома больше вещей, чем казалось, да вот только все они выглядели одинаково. А новенькие футболки, рубашки и джинсы, которые купила моя мама, лежали нетронутыми в шкафу. Я переживала за Фостера, отказавшегося выходить в этом барахле из дома, но еще больше – за маму. Она, хоть и ни за что не призналась бы в этом, тщательно изучила подростковую моду по журналам и телику, чтобы купить Фостеру подходящие вещи. Он отказался их носить, и мама решила, что это было глупо с ее стороны: ну конечно же, он хотел бы сам подобрать себе образ. Но после совместного похода в магазин они вернулись с пустыми руками, и стало ясно: образ у Фостера уже есть – вот такой вот непримечательный.

– Смузи хочешь? – спросил Фостер, когда я приплелась на кухню.

– Знаешь, как-то рановато для блендера, Фостер.

– А на Западном побережье вообще только полчетвертого.

– Когда ты там жил, то вставал в полчетвертого?

– Бывало. Чем раньше встаешь, тем длиннее день, тебе так не кажется?

Как по мне, день – это двадцать четыре часа, и как бы рано ты ни вставал, ничего не изменится.

– Знаешь, какой сегодня день? – спросил Фостер, не дождавшись ответа.

– Пятница?

– Ага. А знаешь, что бывает по пятницам?

«Будущие прогрессивные ученые США» собираются вместе, чтобы попытаться силой мысли сдвинуть машину директора школы влево на пару сантиметров? А, нет, погодите, это по четвергам.

– Не знаю, Фостер.


У него округлились глаза.

– Правда не знаешь?

– И что же бывает по пятницам?

Я начинала терять терпение. И тут меня осенило. Но ведь Фостер никогда в жизни бы не сказал нечто настолько нормальное…

– Футбол!

Я удивленно уставилась на него. Все-таки он живет с нами всего три месяца. Мне еще многое предстоит о нем узнать.

– Тебе нравится футбол?

– Не знаю. Никогда не ходил на игры. – Это больше похоже на правду. – Тетя Кэти сказала, что ты сходишь со мной.

У мамы была манера организовывать нам с Фостером совместный досуг, не предупреждая об этом меня. Судя по взгляду Фостера, вид у меня был огорошенный.

– Сходишь?

– Конечно, – ответила я.

Что тут еще ответить? Времена изменились.





* * *


В Темпл-Стерлинге футбол процветал не в таких масштабах, как в Техасе или даже других городах Флориды, где строят стадионы на двадцать тысяч мест и на время матчей закрывают все городские учреждения. И все же эта игра была несомненно важна для нас. Все мы были преданными зрителями: родители, братья и сестры, тети и дяди мальчиков-футболистов; ребята вроде меня, без родственников в команде, но все равно хотевшие стать частью чего-то большого; мужчины – от банковских клерков до семидесятилетнего автомеханика Фреда, – которые играли в футбол в школе, любили царившую пятничным вечером атмосферу на стадионе и приходили вспомнить былое. Футбол объединял нас не хуже религии. Все мы верили в силу голов и тачдаунов[9]. Все мы приняли крещение в свете прожекторов.

В тот вечер я пробиралась сквозь толпу с Фостером на буксире. Он вцепился сзади в мою майку, пока я вела его к полупустым дальним трибунам прямо перед зачетной зоной.

– Будто армия, – пробормотал Фостер. Он косился на трибуну, где сидели болельщики команды соперников – сине-золотое море.

Мы заняли места, и я окинула толпу взглядом. На первых рядах сидели девятиклашки, а позади нас – старшеклассники. Я многих знала, но ни с кем особо не дружила. Во времена Джейн Остин было важно разделять знакомых и друзей. Друзьям поверялись самые сокровенные тайны и уделялось много времени. Знакомых же было принято навещать не дольше пятнадцати минут. Сегодня эквивалентом такого пятнадцатиминутного визита стали улыбки и короткие приветствия тут и там. Именно так меня встретили старшеклассники, и я с готовностью ответила им тем же – даже, пожалуй, с чрезмерным дружелюбием, – а потом снова принялась разглядывать толпу.

Фостер пристроился рядом с парочкой готов, которые так тесно сплелись в объятиях, что сложно было понять, где чьи конечности. Справа от меня сидел Эмир Зуривич и со скучающим видом курил.

– Все думал, заметишь ты меня или нет, – произнес он.

Я ничего не знала об Эмире – кроме того, что он не так давно переехал в Америку и всего за пару лет выучил больше клевых словечек и матов, чем я за семнадцать.

– Готов смотреть игру? – спросила я. Не знала, что еще сказать, но почему-то казалось, будто должна поддержать разговор.

– Скорее готов заработать баблишка. Я поставил сто баксов на то, что мы выиграем и очков будет больше тридцати.

– Больше тридцати? Это же пять тачдаунов.

Он пожал плечами:

– Команда у Флэт-Лейка отстойная, а наш Эзра хорош.

– Настолько хорош, что заработает пять тачдаунов?

– Ты вообще видела, как он играет?

Все видели, как он играет. Все знали, что он хорош и вполне мог заработать пять тачдаунов. Он никогда не пропускал пасы. Все остальные бежали пять метров, а он за это время пробегал двадцать. Но тут я вспомнила физкультуру и то, как он лениво протянул: «Ты должен был бросить его в ту сторону», и поэтому ответила:

– Да, нормально. Ничего особенного.

Эмир улыбнулся:

– Мне нравятся девчонки с завышенными требованиями.

Я отвела взгляд и посмотрела на поле. От улыбок Эмира становилось слегка неловко. Все-таки привычнее видеть его с недовольной гримасой на лице.

Сложно представить, каково ему было переехать в Темпл-Стерлинг. Об Эмире ходило много слухов – в основном о жизни в пригороде Флориды. Почти все они казались мне жутко бредовыми, но теперь, сидя рядом с Эмиром, я невольно разглядывала его лицо в попытке распознать какое-нибудь свидетельство прошлого. Может быть, у тех, кто пережил трагедию, как-то меняется лицо? Синяки под глазами, опущенные уголки губ… Но нет, в лице Эмира не было ничего особенного, если не считать пирсинга в левой брови.

Движуха на поле отвлекла меня от мыслей о прошлом Эмира. Вышли наши игроки, и болельщики Темпл-Стерлинга сразу вскочили с мест – по стадиону прокатилась красно-белая волна. Чирлидеры растянули плакат, через который с легкостью прорвались первые футболисты. На другом конце поля появились парни в сине-золотом, и трибуны болельщиков Флэт-Лейка взорвались аплодисментами. Зажглось табло с очками, и началась игра.

Не сказала бы, что она получилась особенно хорошей. Уж точно не захватывающей: в первом тайме мы взяли отрыв в три тачдауна и сохраняли его до самого конца. В последние пятнадцать минут тачдаунов стало пять. Эмир сиял, предвкушая победу.