Дети Лавкрафта

– Хотите верьте, хотите нет, только я был смельчаком. – Хэнд нес деревянный меч-боккен, заляпанный кровью и грязью. Свой боевой палаш он заложил давным-давно. – Самым отважным в этих краях.

– Отвага и безрассудство – уроборосы юности, – заметила Лохинвар. – За мной, рыцарь! Хочу поговорить с этим чудовищем до наступления ночи. Обсудить предстоит многое. Мы похожи – он и я.

– Похожи? Погоди, разве не так обычно злодей говорит герою – и смеется?

Лохинвар рассмеялась.

– Доволен?

– Уф, искренне?

– Я не жила под горою с феями все эти одинокие годы. Сидела в черном сиянии звезды ужаса и постигала то, что Кролик Аббат постиг ценою жизни, а мать уже знала: тайну Барона Нужды. Он всего лишь придаток. Вобрав в себя генетическую память цивилизации древнее, чем пыль первых гор, я вылупилась, чтобы еще раз пройтись по земле. Мщение – дело благородное. Впрочем, на этот раз задача – милосердие. Сказать правду, я здесь не ради Барона. Не совсем.

– Леди Лохинвар, не улавливаю смысла ваших слов.

– Каких из них?

– Всех скопом.

Она опять рассмеялась. «Нагоняй» светился под левой ее рукавицей, металл меча омывали кровавые облака.





Сведение счетов




Из зарослей кустарников появился Боуви и повел дружину в тени арки главных ворот. Сквозь ежевику он прорубался осадным мечом. Вороны верещали со стен, когда глупые люди со своей собакой шагали через пролом входа в главное здание. Птицам было уже привычно видеть такое. Так или иначе, скоро их ждет пиршество на свежих покойниках.

Лохинвар со своими спутниками миновали внутренний двор и вошли в замок. Дыры пронизывали заляпанный сажей потолок. Мраморные полы покоробились и потрескались. Чахлые ростки, цепляясь, пробивались к солнцу. Бурые лозы льнули к колоннам, покрытым резными зверями. Под ногами хрустели кости крыс. Сухие оболочки пчел и тараканов концентрическими кругами покрывали землю. Все в этом месте было мертво: сплошные колючки, осколки и прах.

– Защити нас все святые. – Хэнд поправил шляпу, оглядев место побоища. – Тут полно призраков. Я почти слышу их.

– Придержи эту мысль, – произнесла Лохинвар. При иных обстоятельствах протокол требовал защищающих кругов, бормотаний и тягостных ритуалов. Задержка возле ямы, куда сиганул Барон, чтобы извести мир, была бы слишком большим риском. Она открыла музыкальную шкатулку и настроила ее. Из устройства понеслись стоны мужчины или женщины, кому перерезают глотку. Жуткие смертные крики эхом отдавались среди колонн и пыли.

Вскоре раздался посвист Боуви.

– Слева, друзья. – Взор разведчика оставался остер: тень наползала на край потока солнечного света, а за ней появилась нескладная фигура высокого мужчины. Фигура горбилась, но все ж внушительно вздымалась в своих потрепанных одеждах. Воздух колебался, словно поток воды, одолевающий каменистое русло. Свет и тепло пошли наперекосяк. Холод окутывал разбитый зал.

Мантус зарычал, оскалив зубы, с которых капала пена.

– Кусай. Рви. Убей.

Лохинвар сжала рукоять «Нагоняя» и вышла вперед.

– Господа… Мантус… Пожалуйста, по местам. – Услышав ее, остальные развернулись, беря фигуру в полукольцо, и остановились в нескольких шагах. – Добрый день, Барон. Вот мы и вновь встретились. – Девушка насмешливо присела в реверансе.

– Уверен, детка, я бы запомнил такой лакомый кусочек, как ты. – Голос Барона был басовит. И слегка подрагивал. Страх? Предвкушение?

– Вы знавали мою мать. Я новая и улучшенная модель.

– Знавал ее? Да я съел ее! С кожей, костями, со всем. Может ли искусственное творение утверждать, что у него есть ребенок?

– Она не была искусственным творением, – возразила Лохинвар. – Есть там такая цивилизация этих холодных гибридов, постсингулярные хищники, будьте уверены. Народ моей матери другой… вполне человеческий в общем-то. – Она постучала по своему шлему. – Просто они сменяли скоропортящуюся кожу на более стойкую замену. Вот я уже аппаратура второго поколения. Кожаный мешок самовоспроизводящейся схемы и боевой дух, направляемый мозгом на основе углерода.

– Примат с продвинутым инструментарием.

– А ты всего лишь экскремент черной дыры, бездумно тянущий в пасть все сущее вне своей утробы. Я, по крайней мере, наделена свободной волей, а ты – кукла.

Фигура Барона съежилась, сжалась, потом опять расправилась, еще больше взвихрив воздух вокруг. Повернув голову, он оценивающе глянул на Боуви, Хэнда и Мантуса, перевел взгляд на Лохинвар.

– Бездумие – оценка немилосердная. Есть у меня и мысли, и чувства. Сильные чувства.

– Алгоритм сознанию не ровня, – заметила Лохинвар.

– Скука, скука. Мне, видно, сожрать тебя надо да и прекратить этот жуткий разговор.

– Будь ты в полной силе, то, уверена, попробовал бы. Что ж тянешь и не пытаешься? Время моего прихода не случайно выбрано. Вычислено все было точно. Приди я слишком рано, ты, может, еще бы форму телесную не восстановил. Приди слишком поздно – тебя бы от нагара с уксусом распирало.

– Хиханьки. Самонадеянна, как и мать твоя.


– Кончай таиться среди отбросов и бросайся на меня, если смелости хватает.

Барон вздохнул и развернулся, вначале когти…

Лохинвар подняла музыкальную шкатулку, словно дуэлянт, целящийся из старинного мушкетона. Шкатулка, выстрелив, открылась и издала похоронный звон. Барон Нужда пал на колени, сдавленно шепча что-то. Ногти его впивались в землю и рвали ее комками.

Лохинвар кивнула в сторону Мантуса:

– Знаешь его? Понаслышке – наверняка. Ты убил его щенка. Помнишь Мариона Хэнда? Представь себе его чисто выбритым молодцем с великолепной белокурой гривой. Или мистера Джонатана Боуви? Он мастер по прическам.

– Прошлое нагрянуло сюда за тобой, чудовище, – произнес Боуви.

Разрозненные звуки слились в «Погребальную песнь».

«Черви вползают…»

Траурная музыка хлестнула Барона. Он дернулся так, что верхняя часть его туловища вытянулась до самого света. Обличье его исчезало и появлялось вновь. Вспышки следовали одна за другой: мужчина, животное, женщина. То бледный как смерть великан, то Урский кролик, то дворянин, то крестьянин, то молочница, то еще кто.

«Черви выползают…»

Лохинвар подправила – и ритм усилился, а звук понизился.

У Барона Нужды глаза полезли из орбит, вампирский его язык выскочил, разбрызгивая желчь. Он рвал на себе волосы и царапал щеки, пока из ран не потекла спекшаяся, как смола, кровь. Кости смещались и изменялись, а внешний облик его размягчился, став похожим на обезумевшую от мук женщину.

Она с мольбой протягивала руки. Меж тем Карл Лохинвар стояла со своим тройным мечом, высоко вознесенным для убийственного удара.

«Черви играют в картишки на рыльце твоем…»

Мать Лохинвар возопила:

– Милая моя, я соскучилась по тебе. Прости.

Меч описал дугу в воздухе, и голова призрака слетела с плеч. Завитки пара вознеслись над трупом, сплетаясь вокруг меча Лохинвар, и втянулись в музыкальную шкатулку, зловещая мелодия которой обратилась в режущую слух какофонию. Сердечко кристаллического сорокопута задрожало радиоактивно пунцовым, потом потемнело, сведясь к одинокой пылинке, вращающейся в своей вселенной. Лохинвар захлопнула крышку.

Мантус сел на задние лапы и завыл.

– Должно быть, тяжело было сразить зверюгу, – молвил Боуви. Руки его дрожали, когда сворачивал и закуривал цигарку. – Каков хитрюга, этот дьявол: мамашу твою воспроизвел точь-в-точь. Рассчитывал лишить тебя решимости. Сам над собой подшутил.

– Больно было видеть ее призрак? – спросил Хэнд у Лохинвар.

– Нет, а вот загнать Нужду в ловушку, увидеть его униженным, истощившим все свои жизненные силы – это окупило все.

– И что ты будешь делать с этим?

Лохинвар нежно погладила эмаль шкатулки. Это вызвало приглушенное жужжание, будто оса от злобы корчилась.

– Шкатулка эта своего рода пыточная «железная дева». Или дыба удушающая. Или козлы, чтоб жилы тянуть. У нее два режима: забвения и пытки. Вечный сон или неуемные мучения. Я соорудила ее так, чтобы вместить те двадцать один грамм, что оживляют людей и все то, что рвется выставить себя людьми.

– Ты собираешься пытать его… то, что от него осталось, – сказал Боуви. – Аплодирую взыскательности мщения и все ж спрашиваю, долго ли это протянется.

– Пока звезды с неба не попадают. – Она довольно кивнула, слыша, как по ходу ее пояснений изнутри шкатулки доносились и стихали легкие вскрики.

Хэнд с Боуви переглянулись. Ни одному не хватило бесшабашности сказать что-нибудь, да и пора уже пришла уходить с этого места.





Самая уединенная хибара в Черном Лесу




После того как незваные гости, злобно торжествуя, удалились, ты, хромая, вышел из главных ворот замка. Поначалу ты был черной как смоль ниточкой: повернись боком, и тебя не разглядишь. Нытье Пустоты стихало с каждым шагом, и с каждым шагом тело твое уплотнялось. Ночной лес и ночное небо слились воедино. Сердце твое бьется чаще. Ты хромаешь. Ты вышагиваешь. Пролетаешь над охотничьими тропками. Целая полоса лесных созданий сморщивается и ссыхается на твоем пути. В конце концов деревья уступают место какому-то затхлому болоту.

Ты минуешь упавшую ограду из штакетника и оказываешься среди ветхих хибарок, погрязших в навозе, листве и слизи лесной чащобы. Кролики попискивают при твоем приближении. Сотнями сбиваются они в кучи в темноте, цепляясь и толкаясь друг с другом от растущего ужаса.

Тень твоя очерняет дверь трухлявой лачуги. В щели ставней сочится керосиновый свет. Струйка дыма вьется из трубы, пахнет жареной крольчатиной.

– Хозяин? – Джей Ухмылка укутан в одежку из невыделанных шкурок. Нож выпадает из его пальцев, когда он бухается на колени. Он хнычет и прижимает твою ладонь к своей щеке.

Ты слизываешь со своих клыков излишние слезы. Стены его грубого жилища обиты кроличьими шкурками. Кадушки под столом и возле очага по края полны внутренностями. Причитания Джея уходят в глубь твоего сознания. Только в этот миг ты расслабляешься и позволяешь себе вспомнить о стычке с Лохинвар. Дурак. Уж, наверное, мог бы разделаться с этой бабой и ее старичьем-спутниками. Побил бы их, сожрал и был бы избавлен от кутерьмы с упорными мстительными врагами. Устройства Лохинвар и ее нечеловечья физиология чреваты неведомыми угрозами, особенно, если учесть твое уменьшение.

В такие моменты необходима осмотрительность. А потому, когда враги оказались на пороге, ты выставил часть своего анемичного нутра, кусочек из того множества, что сделало твое состояние твердым, и даровал Маленькой Мисс Мстительной Воительнице дешевую победу. Ты сидел ниже травы тише воды, пока она пленяла незначащую искру твоего естества сути своим особенным неизведанным и неуклюжим способом, так ничего и не уразумев.