Блеск шелка

Настоятель нахмурился:

– Но это невозможно!

– Мы с Зоей пили травы, смешанные с вином, а Кирилл – с водой, – пояснила Анна. – Также мы ели медовые пирожные. Зоя сказала, что это поможет избавиться от послевкусия. Это все отличия, которые мне известны, поэтому я немедленно послал за вином и медом и заставил Кирилла их выпить. Он начал выздоравливать. Думаю, дело в вине. Зоя Хрисафес никогда не принимала этот порошок с водой и не знала о его побочных эффектах.

Это, конечно, было ложью, но никто из них не мог доказать обратное и докопаться до истины.

– Ясно, – медленно произнес настоятель. – А что насчет римлянина? Какую роль сыграл во всем этом он?

– Никакой, – сказала Анна.

Еще одна ложь. Если бы легат не хотел убедить Кирилла подписать приложение к документу, Зоя не боялась бы, что ему это удастся. Тогда Кирилл просто тихо умер бы в этом монастыре, а общественное мнение по поводу союза с Римом не изменилось бы. Зоя предпочла бы это его отречению. Визит Анны дал ей шанс убедиться в том, что Кирилл откажется подписывать дополнение. Или же, если в худшем случае он все-таки подписал бы документ, Анну и Виченце обвинили бы в убийстве Кирилла и подпись была бы признана недействительной.

Но настоятелю не следовало об этом знать.

– Мы благодарны тебе за то, что ты проявил сообразительность и спас Кирилла, – серьезно проговорил он. – Может, ты передашь мои слова Зое Хрисафес?

– Я передам ей все, что вы мне поручите, – ответила Анна.

– Благодарю, – произнес настоятель. – Один из братьев сказал мне, что ты из Никеи. Это правда?

– Да. Я вырос недалеко отсюда.

Легкая печальная улыбка едва тронула губы настоятеля, в его глазах появилась удивительная нежность.

– Один из наших братьев никогда не покидал стен монастыря. Был человек, который его навещал… Но в последнее время он не показывается. Думаю, будет очень хорошо, если ты проведешь час с братом Иоанном.

Это было не похоже на вопрос.

Анна не раздумывала ни мгновения:

– Конечно, с удовольствием.

– Спасибо, – сказал настоятель. – Я проведу тебя к нему.

И не колеблясь он повел ее по узкому коридору, мимо тяжелых резных дверей, обитых медью, потом вверх по крутой извилистой лестнице. Настоятель остановился на небольшой площадке, возвышавшейся над остальными монастырскими постройками. Постучал в единственную дверь и, услышав ответ, открыл ее и вошел впереди Анны, придержав дверь, чтобы она могла последовать за ним.

– Брат Иоанн, – сказал настоятель тихо, – брат Кирилл был болен, и из Константинополя приехал лекарь, чтобы ему помочь. Он хорошо справился со своей задачей и вскоре поедет обратно. Но он из Никеи, и я подумал, что ты захочешь с ним поговорить. Его зовут Анастасий. Он напоминает мне мужчину, который навещал тебя три-четыре года назад.

Анна посмотрела на молодого человека, который медленно поднялся с жесткого деревянного стула, и подумала: как странно, что настоятель описывает ее, ведь она идет следом за ним. Но потом увидела лицо молодого человека, худое, изможденное, но при этом удивительно кроткое. Ему было чуть больше двадцати. В следующее мгновение сердце женщины бешено застучало, кровь запульсировала в висках, во рту пересохло. У молодого человека не было глаз. Ужасные впадины на месте глазных яблок безжалостно уродовали лицо. Анна вспыхнула: она узнала, кто перед ней. Это был Иоанн Ласкарис, которого ослепил Михаил Палеолог, чтобы тот не смог унаследовать трон. Неудивительно, что она напомнила настоятелю человека, который навещал несчастного, – это мог быть только Юстиниан.

Анна закашлялась.

– Брат Иоанн, – начала она.

Ей отчаянно хотелось сказать ему, что она тоже Ласкарис, Заридес – это фамилия ее мужа. Но, конечно же, это было невозможно.

Иоанн медленно кивнул, на мгновение на его лице появилось удивление, ведь игумен не сказал ему, что гость евнух, и голос выдал Анну.

– Входи, – пригласил Иоанн. – Пожалуйста, садись. Думаю, тут есть еще один стул.

– Да, спасибо, – ответила Анна.

Этот человек был не только законным императором, многие теперь считали его святым, столь близким к Богу, что он мог просить Его о чуде. Но Анна думала лишь о том, сколько времени провел с Иоанном Юстиниан.

– Отец настоятель сказал мне, что у тебя есть друг, который приходил к тебе в гости несколько лет назад, человек из Никеи… – заговорила она снова.

Лицо Иоанна осветилось радостью:

– Ах да. У него такая жажда познаний! Он ищет Бога.

– Похоже, он хороший человек, – осторожно вставила Анна. – Если бы все мы стремились к познаниям, а не останавливались на том, что нам уже известно!

Незрячее лицо озарила теплая улыбка.

– Ты похож на него, – сказал Иоанн просто. – Но, возможно, немного мудрее. Ты уже понимаешь, сколько всего нам еще предстоит узнать. Непознанному нет конца.

– Это ли не рай? – спросила Анна пылко. – Бесконечно учиться и любить, – пояснила она свою мысль. – Это то, что он искал?

– Он дорог тебе, – мягко заметил слепец. Это был не вопрос – лишь констатация факта. – Это твой друг? Родственник? Он говорил, что у него нет брата, только сестра. По словам Юстиниана, она – лекарь, и очень талантливый.

Анна была рада, что Иоанн не видел ее слез. Юстиниан говорил о ней даже здесь, с Иоанном Ласкарисом. Она нервно сглотнула комок, подкативший к горлу.

– Родственник, – ответила Анна, чувствуя, что должна сказать ему правду – насколько это возможно, признаться в существовавших между ними родственных связях. – Но дальний.


– Юстиниан из Ласкарисов, – сказал Иоанн мягко, перекатывая во рту это имя, словно его звук был ему сладок. – Он больше не бывает у меня. Боюсь, что его вовлекли во что-то опасное. Юстиниан говорил о Михаиле Палеологе, и о союзе с Римом, и о том, как он хотел бы спасти город от кровопролития, войны и предательства, но это неимоверно сложно.

Иоанн Ласкарис нахмурился, и его лоб прорезали морщины, линии на обезображенном лице стали глубже.

– С ним что-то случилось, не так ли?

Анна не смогла ему солгать:

– Да, но мне неизвестно, что произошло на самом деле. Я пытаюсь это выяснить. Виссарион Комненос был убит, и Юстиниана обвинили в пособничестве человеку, который это сделал. Сейчас Юстиниан в Иудее в изгнании.

Иоанн испустил тяжелый вздох. В нем слышались скорбь и бесконечная усталость.

– Мне очень жаль. Если Юстиниан как-то с этим и связан, он не нашел того, что искал. Я почувствовал это во время его последнего визита. Юстиниан изменился. В его голосе появилось разочарование.

– Разочарование? – повторила Анна, наклоняясь ближе к Иоанну. – В Церкви… или в чем-то другом?

– Мой дорогой друг, – сказал Иоанн, чуть качая головой. – Юстиниан искал ответы на многие вопросы. Он хотел найти причины несовершенства нашего восприятия. Думаю, он был бы лучшим императором, чем Виссарион Комненос, и знал об этом. Но трон не сделал бы его счастливым. Я не уверен, что и он это понимал.

Императором? Юстиниан? Иоанн, должно быть, что-то неправильно понял.

– Но он любил Церковь, – упрямо возразила Анна. – Он стал бы бороться за веру!

– О да, – согласился слепец. – Юстиниан всей душой хотел принадлежать к ней, сохранить ее ритуалы, красоту и прежде всего идентичность.

Новая мысль вспыхнула в сознании Анны.

– Настолько сильно, что готов был умереть за это?

– Я не могу ответить на твой вопрос, – признался Иоанн. – Ни один человек не может сказать, за что он готов умереть, пока не наступит решающий момент. А ты знаешь, ради чего готов умереть, Анастасий?

Анна опешила. У нее не было ответа.

Иоанн улыбнулся.

– Чего ты ждешь от Бога? И чего, по-твоему, Он ждет от тебя? Я спрашивал об этом у Юстиниана, и он мне не ответил. Думаю, тогда он еще не знал, во что верит.

– Ты сказал, что он любит Церковь, – произнесла тихо Анна. – А почему православную, а не римско-католическую? У нее тоже есть красота, и вера, и ритуалы. Во что верил Юстиниан, за что готов был так дорого заплатить?

– Мы предпочитаем идти по проторенному пути, – просто ответил Иоанн. – Никому из нас не понравится, если какой-то чужак из далеких краев на другом языке станет приказывать нам, что думать и делать.

– И все?

– Это немало, – возразил монах с усталой улыбкой. – В жизни не так уж много определенности, того, что не меняется, не хиреет, не обманывает и не разочаровывает рано или поздно. Единственное, что подходит под это определение, – неприкосновенность Церкви. Разве ради этого не стоит жить – или пойти на смерть?

– Да, ты прав, – тут же ответила Анна. – А Юстиниан обрел… по крайней мере надежду?

– Не знаю, – ответил Иоанн, и его голос прозвучал печально – в нем сквозило одиночество. – Но я скучаю по нему.

Слепой выглядел усталым, его голос как-то вмиг лишился силы, глазницы стали казаться еще глубже.

– Я делаю все возможное, чтобы доказать: Юстиниана обвинили несправедливо, – призналась Анна, повинуясь внезапному порыву. – Если мне это удастся, им придется его помиловать, и тогда он вернется в Константинополь.

– Твой дальний родственник? – с усмешкой уточнил Иоанн.

– И друг, – добавила она. – Не буду тебя утомлять.

Анна встала, испугавшись соблазна бесповоротно выдать себя.

Иоанн поднял руку в старинном благословении:

– Да освятит Господь твой путь во тьме, да утешит тебя в одиночестве в холоде ночи, Анна Ласкарис.

Женщину обдало волной жара. И все же, несмотря на испуг, ей было приятно. Иоанн догадался, кто она; он назвал ее настоящее имя. На один долгий, чудесный миг она стала собой. Анна наклонилась вперед и мягко, по-женски коснулась его руки. Затем повернулась и пошла к двери. Едва шагнув за порог, она снова вошла в роль евнуха.



После долгого возвращения в Константинополь, во время которого Анна едва ли обменялась десятком слов с Виченце, она нанесла визит Зое.

Анна вновь стояла в комнате с огромным золотым распятием на стене и великолепным видом из окна и с улыбкой смотрела на Зою, наслаждаясь моментом.

– Тебе удалось спасти преподобного Кирилла? – спросила хозяйка дома.

Ее золотисто-топазовые глаза глядели жестко, они были слишком яркими, чтобы скрыть напряжение и странные мощные чувства, бурлящие у нее в груди.