Один в Берлине
И этот без малого пятидесятилетний мужчина, этот старый дармоед, бездельник и бабник молился, как школьник: Господи Боже мой, сделай так, чтобы мне повезло, еще разок повезло! Я вправду хочу начать новую жизнь, сделай только, чтобы Хета меня приняла!
Так он просил-умолял. И все же в глубине души ему хотелось, чтобы она еще не скоро закрыла магазин, чтобы еще нескоро дело дошло до подробных расспросов и его признания, ведь в чем-то ему придется перед Хетой сознаться, само собой. Как иначе объяснить ей, почему он пришел с вещичками, да вдобавок весьма скудными! Ведь всегда изображал перед ней важную персону.
И неожиданно все-таки настала пора. Дверь магазина давно заперли, еще полтора часа ушло на то, чтобы снабдить всех его обитателей свежей водой и кормом и навести порядок. Теперь они сидели друг против друга за круглым журнальным столиком, поужинали, немножко поболтали, старательно и опасливо избегая главной темы, и вдруг эта расплывшаяся, отцветшая женщина подняла голову и спросила:
— Ну, Хансик? Что случилось? Что с тобой?
Едва она по-матерински озабоченным тоном произнесла эти слова, как у Энно из глаз брызнули слезы, сперва закапали, а потом ручьем потекли по его худому, бесцветному лицу, отчего нос словно бы заострился.
— Ах, Хета, не могу я больше! — простонал он. — Дела как сажа бела! Меня допрашивали в гестапо…
Громко всхлипнув, он уткнулся лицом в ее пышную материнскую грудь.
Услышав его ответ, госпожа Хета Хеберле вскинула голову, в глазах ее появился жесткий блеск, шея напряглась, и она едва ли не поспешно спросила:
— Чего же они от тебя хотели?
Своим признанием Энно Клуге попал в яблочко. Поведай он любую другую историю из тех, какими мог бы апеллировать к ее состраданию или к ее любви, не получилось бы так удачно, как сейчас, при упоминании одного-единственного слова — гестапо. Ведь вдова Хета Хеберле терпеть не могла разгильдяйства и никогда бы не приняла в свой дом паршивого дармоеда и бездельника, никогда бы не заключила его в свои материнские объятия. Но слово «гестапо» отворило ему все двери ее нежного сердца; тому, кого преследует гестапо, ее сострадание и помощь заведомо обеспечены.
Дело в том, что ее первого мужа, мелкого коммунистического функционера, гестапо еще в 1934 году упекло в концлагерь, и она знать ничего о нем не знала, пока не получила посылку с его рваными, грязными пожитками. Сверху лежало свидетельство о смерти, выданное загсом II, Ораниенбург, причина смерти: воспаление легких. Однако позднее она узнала от заключенных, выпущенных на свободу, что именно в Ораниенбурге и соседнем концлагере Заксенхаузен понималось под воспалением легких.
И вот теперь она вновь обнимает мужчину, к которому испытывает симпатию уже просто по причине его робкой, привязчивой, нуждающейся в любви натуры, и вновь его преследует гестапо.
— Успокойся, Хансик! — мягко сказала она. — Расскажи-ка мне все. Для того, за кем охотится гестапо, мне ничего не жалко!
Эти слова прозвучали для Энно Клуге сладкой музыкой, и умудренный опытом бабник конечно же не преминул воспользоваться ситуацией. Его рассказ, перемежавшийся всхлипываниями и слезами, был, понятно, диковинной смесью правды и лжи: он даже побои эсэсовца Персике умудрился приплести к своим недавним злоключениям.
И пусть этот рассказ изобиловал несообразностями, их совершенно заслоняла ненависть Хеты Хеберле к гестапо. Ее любовь уже сплетала сияющий венец вокруг бездельника, припавшего к ее груди, и она сказала:
— Значит, ты подписал протокол и таким образом прикрыл настоящего виновника, Хансик. Очень смелый поступок, я тобой восхищаюсь. Из десяти мужчин едва ли один отважился бы на такое. Но ты ведь знаешь, если они тебя забирают, дело плохо, а этим протоколом они навсегда поймали тебя в западню, понимаешь?
Уже почти успокоившись, он отвечал:
— О-о, лишь бы ты была со мной, тогда они никогда меня не поймают!
Но она тихонько и с сомнением покачала головой:
— Не понимаю, почему они вообще тебя отпустили. — Внезапно ей пришла в голову ужасная мысль: — Господи, а если они за тобой следят, если просто хотели выяснить, куда ты пойдешь?
Он помотал головой:
— Вряд ли, Хета. Сперва я был у… в другом месте, забирал свои вещи. Я бы наверняка заметил, если б за мной следили. Да и с какой стати, собственно? Зачем они тогда меня отпустили?
Хета успела обдумать ответ:
— Они считают, ты знаешь автора открыток и выведешь их на след. А может, ты действительно его знаешь и действительно сам подложил открытку. Но меня это не касается, не говори мне! — Она наклонилась к нему и прошептала: — Я сейчас отлучусь на полчасика, Хансик, проверю, не шпионит ли кто у дома. А ты тихонько посидишь тут, в комнате, ладно?
Энно возразил, что проверять совершенно ни к чему, никто за ним не шел, он совершенно уверен.
Но в ее памяти слишком живо страшное воспоминание, как однажды они забрали мужа из ее квартиры, из ее жизни. Тревога не отпускала, надо выйти из дома и все проверить.
И пока госпожа Хеберле медленно обходит квартал — из магазина она прихватила с собой Блекки, очаровательного скотчтерьера, и ведет на поводке, благодаря чему такой вечерний обход не вызывает подозрений, — пока она, стало быть, ради безопасности Энно не спеша прохаживается туда-сюда, занятая вроде бы только собачкой, но бдительно глядя по сторонам и прислушиваясь, сам он осторожно предпринимает первую инвентаризацию ее гостиной. Действует, понятно, на скорую руку, вдобавок ящики и шкафы большей частью на замке. Но уже после беглого осмотра понятно, что у него в жизни еще не бывало такой женщины, женщины с текущим счетом в банке и даже с чековой книжкой, где на всех бланках четко напечатано ее имя!
И Энно Клуге в очередной раз искренне решает начать новую жизнь, всегда вести себя в этой квартире безупречно и не реквизировать того, чего Хета не даст добровольно.
— Нет, я ничего такого не заметила, — говорит она, вернувшись. — Хотя возможно, они видели, как ты вошел сюда, и завтра утром явятся снова. Утром я опять выйду, поставлю будильник на шесть.
— Ни к чему это, Хета, — повторяет он. — За мной правда никто не шел.
Потом она стелет ему на диване, сама ложится на кровать. Однако дверь между комнатами не закрывает и слушает, как он ворочается, стонет, как вздрагивает, уже заснув. Потом, когда она и сама ненадолго задремывает, ее будит его плач. Опять он плачет, не то наяву, не то во сне. Хета отчетливо видит в потемках его лицо, лицо, в котором даже в пятьдесят лет сквозит что-то детское — возможно, из-за безвольного подбородка и полногубого, очень красного рта.
Некоторое время она слушает, как он плачет и плачет в ночной тишине, словно сама ночь горюет о бедах всего мира.
Немного погодя госпожа Хеберле решается, встает, ощупью пробирается к дивану.
— Не плачь ты так, Хансик! Ты же в безопасности, ты со мной. Хета тебе поможет…
Так она увещевает его, но, поскольку плач не утихает, наклоняется к нему, просовывает руку ему под плечи, ведет плачущего к своей кровати, а там обнимает, прижимает к груди…
Стареющая женщина, пожилой мужчина, по-детски нуждающийся в любви, чуточка утешения, чуточка страсти, чуточка сияния вокруг головы любимого — и Хете уже в голову не приходит задуматься, могло ли столь бесхребетное, плаксивое существо оказаться борцом и героем.
— Ну, все хорошо, Хансик, да?
О нет, от этого вопроса иссякшие было слезы снова хлынули ручьем, он то и дело вздрагивает в ее объятиях.
— Ну, что с тобой, Хансик? Есть еще печали, о которых ты мне не сказал?
Вот он, тот миг, ради которого старый ловелас трудился много часов, ведь про себя он решил, что слишком опасно, а по большому счету и невозможно оставлять ее в полном неведении насчет его подлинного имени и семейного положения. Раз уж начал признаваться, он и в этом признается, а она примирится, не разлюбит его. Ведь сейчас, только-только обняв, она не выставит его обратно на улицу!