Бессердечный (ЛП)

— Сделай это, — вновь произнесла я. — Просто сделай это.
Его взгляд стал жестче.
— Что именно сделать? Остановить твою ненависть к себе? Если ты настолько плохо себя чувствуешь, то тебе стоит покончить с собой, знаешь ли. Брось ты все эти жалкие попытки самобичевания. Смотрится жалко.
— Может, я и здесь оказалась неудачницей.
Я знала, что на глаза навернулись слезы, и презирала себя за это. Поэтому заставила себя вздернуть подбородок, пытаясь выглядеть как можно более гордой, хотя моя нижняя губа не переставала дрожать.
Тс-с, секреты. Секреты.
Никогда не рассказывай свои секреты.
Отпустив мои запястья, он отпрянул от меня, его жалость стала еще сильнее, Люциан старался глазами рассмотреть все. Я натянула обратно колготки, но не попыталась вывернуться, просто подтянула колени к груди и обняла их руками.
— Прикончи меня, — прошептала я.
— Тебе серьезно нужно обраться к специалисту, — произнес он. — Не похоже, что тебе это не по карману. Провести остаток жизни с лечением может оказаться хорошей идеей. Лучше, чем нюхать кокаин каждую минуту.
Я устала слушать одну и ту же херню, поэтому нахмурилась.
— Когда я в последний раз проверяла, ты не был моим личным советником.
Он усмехнулся, издав смешок.
— Я сам часто использую эту фразу, дорогая.
Атмосфера в комнате настолько сгустилась, что я почувствовала себя бесполезной. Напряжение между нами ушло — все хорошее напряжение, по крайней мере. Если вообще существование такового было возможно между представителями семей Константин и Морелли.
Люциан поднялся на ноги и отряхнулся, явно испытывая такое чувство, будто любое помещение с декором, которое стоило менее миллиона, кишело тараканами.
— По крайней мере, трахни меня перед тем, как уйдешь, — произнесла я на полном серьезе. Правда, на полном серьезе.
Он усмехнулся.
— Я бы никогда не пожелал трахнуть кого-то из семьи Константин — лишь раздеть и причинить боль.
— А твой член утверждает иное, — сказала я и указала на выпуклость в его штанах.
Именно в этот момент он пришел в себя и бросился ко мне, сжимая мое горло своими руками.
— Я причиню тебе боль, — прорычал он. — Не подталкивай меня!
— Отлично, — ответила я. — Ты избавишь меня от работы.
Мы смотрели друг на друга с такой злобой, которую нельзя описать словами, мы оба кипели от злобы, копившейся десятилетиями. Но не это чувство заставляло мое сердце биться быстрее.
— Сделай это, — выдохнула я, несмотря на его хватку на шее. — Причини мне боль.
Его глаза блестели от злобы, и я увидела все. Почувствовала все. Садизм… жестокость… бесчеловечность… которые я уже ощущала благодаря стольким мужчинам, так много раз.
Я вновь почувствовала все. Почувствовала глубоко. Почувствовала все в нем. В монстре, стоящем передо мной.
Но этот монстр был другим.
Этот монстр заставлял меня трепетать так, как ни один мужчина.
Люциан Морелли хотел причинить мне боль, и причиной этому была не только моя принадлежность к определенной семье. Он хотел этого. Хотел увидеть мои страдания. Хотел увидеть, как я потеряю себя в собственной боли.
О, Господи, пожалуйста. Я тоже хотела потерять себя в собственной боли.
Я желала, чтобы идеальный монстр заставил меня испытать боль ради него.
Пожалуйста, дай мне это. Пожалуйста.
Но нет.
Будто выключатель щелкнул внутри него, его огонь превратился в лед.
— У меня нет времени на твою никчемную ерунду, — произнес он. — Ты не более чем грустная маленькая сучка из уродской семьи. Вы все можете гнить в аду, и я помогу тебе отправиться туда. — Его пауза причиняла мне больше боли, чем могли бы дать руки. — Но это случится не сегодня. Точно не тогда, когда ты просишь об этом.
Моя губа продолжала дрожать, а холод в его глазах морозил меня изнутри. Я молчала, когда он отошел от меня, на его губах блестела усмешка.
— Наслаждайся своими вздохами, малышка, — сказал он. — Однажды я приду за тобой. А пока продолжай разыгрывать свою маленькую жалкую игру, причиняя себе боль.
Мне хотелось умолять его остаться, хотя это было безумием поверх всего безумия, и не имело смысла для моей души. Но я не стала молить его ни о чем. Лишь собрала воедино достаточно чувства гордости из маленьких кусочков своего сердца и молчала, пока он уходил. Я наблюдала за его уходом, а грудь стали разрывать всхлипы.
 
Он даже не оглянулся.
Я вздрогнула, когда парадная дверь с грохотом закрылась за ним, и в этот момент из груди вырывались рыдания.
И, как и предсказуемо, вскоре из моего клатча появился кокаин.
  
Глава 11
 
Люциан
Эта сучка так крепко засела в моих мыслях, что я даже не понимал, что творится у меня в голове, когда покидал это занюханное здание. Я вышел на улицу, надеясь, что за мной увяжется какой-нибудь подлый урод, и я смог бы врезать ему и заставить того страдать.
Но нет. Был только я — блуждающий по Даунтауну ранним утром, едва осознавая происходящее вокруг, пока шел по городу.
Это все из-за нее. Ее жалкая маленькая душа молила меня о покое. Ее пылающее сердце рвалось наружу, даже в моменты ее слабости. Ее страх… такой красивый. Ее глаза… такие большие и полные боли.
Ее потребность в прикосновениях и боли, сливаясь воедино, уносили ее к вершинам.
Илэйн была мазохисткой, я знал это, даже если она сама не догадывалась об этом.
Она выражала свою потребность в освобождении через боль к травмам, которые загнала в глубины своей души, но девчонка ошибалась. Я повидал достаточно любящих боль шлюх, чтобы понять, кто она. Она была одной из них. Я бы поставил на это все свое состояние.
Выпуклость в моих штанах явственно показывала мне, насколько отчаянной та была на самом деле. У нее был потенциал стать лучшей из лучших, я чувствовал это с каждым ударом своего развратного сердца.
Но нет. НЕТ. Она была Константин. Ее боль должна была быть связана с моим удовольствием, а не с ее.
Я знал, что в «Буйных радостях» будет пусто, и даже если бы это было не так, это не сняло бы зуд, который вызвала во мне Илэйн Константин. Я мог бы вызвать молоденькую девушку, чтобы причинить той боль, выбрав любую шлюху на свой вкус, но это тоже не уняло бы его.
Я мог бы даже подцепить женщину на улице и поиграть за наличку с совершенно незнакомым человеком, но не сделал этого.
Я не сделал ничего, просто шел сквозь ночь, пока солнце, наконец, не поднялось над домами. Я не делал ничего, только думал об Илэйн Константин и адском огне, который мне нужно было обрушить на ее семью.
Мне бы хотелось никогда не видеть эту сучку вблизи. Я жалел, что не преследовал Тинсли Константин, как собирался изначально в тот вечер. Причинить боль девочке в ее день рождения в резиденции семьи Константин было бы ударом в сердце всего ее генеалогического древа. Безумным ударом, но давно заслуженным.
В Нью-Йорке кипела воскресная утренняя жизнь, когда я, наконец, пришел в себя и позвонил Хантеру Спарро. Он все еще лежал в постели, когда ответил, его голос был невнятным из-за явного похмелья. Я мог читать его за километр.
Это то, что с тобой делала дружба в течение большей части жизни, конечно. Она позволяла вам понимать друг друга так же хорошо, как вы могли понимать себя.
Я услышал рядом с ним женский голос, простонавший «кто это?», и понял, что это должно быть повторное завоевание, учитывая тон, которым она задала вопрос. Вольность. Вряд ли это обычное явление для плейбоя. Он редко ласкал одну и ту же киску дважды.
— Я еду, — сказал я ему, и он тяжело вздохнул.
— Какого хера, Люк? Только восемь утра.
— Я сейчас приеду, — повторил я. — Убери эту сучку из своей постели, ладно?
— Конечно, как скажешь, — проворчал он и повесил трубку.
Я поймал такси, прекрасно зная, что к тому моменту, как я приеду, шлюхи уже не будет. Конечно же, Хантер расхаживал по своей гостиной, одетый только в какие-то низко сидящие штаны, когда я переступил его порог.