Квинканкс. Том 1

Я удивленно поднял на нее глаза, но тут услышал возглас матушки:
— Бояться нечего, сыночек. Коровки ушли. Поди, поцелуй меня.
Я пытался, но Биссетт удержала меня за руку.
— Не балуйте его, мэм, — сказала она. — Смотрите, он вам все нитки спутает.
Я освободил руку и бросился матушке на колени, роняя на землю иголки, нитки и пяльцы. Биссетт ругала нас обоих, но мне было все равно.
Чтобы вызвать в памяти образ матушки, мне не нужно закрывать глаза: каскад светлых локонов падал ей на плечи и грудь, так что, когда я к ней прижался, мои руки и нос погрузились в нежный аромат; милое лицо с кротким ртом; большие голубые глаза, наполнившиеся слезами из сочувствия ко мне.
— Не позволяйте ему докучать вам, мэм, — запротестовала Биссетт. — Посмотрите на свою работу, она вся перепутана и валяется на траве.
— Ну ее, няня, — отвечала матушка.
— Вот еще! Добрая материя и нитки хорошие. Отошлите ребенка к мистеру Пимлотту, пусть донимает его.
— Ну ладно, Джонни. Почему бы тебе не найти мистера Пимлотта и не спросить, что он поделывает. Он как будто роет яму. Как ты думаешь, собирается что-нибудь зарыть?
— Ага, знаю-знаю, — вмешалась няня. — Об этом я и думала вам сказать, мэм: он замыслил сделать себе хорошую новенькую жилетку из того, что по праву принадлежит вам. Но это не его собственность, а ваша, потому что это ваша земля и время, которое он тратит, тоже ваше.
Матушка вздохнула, но больше я ничего не слышал, потому что тут же ринулся через террасу и вниз по ступенькам на лужайку, ровную поверхность которой нарушил небольшой холмик.
— Мистер Пимлотт! Мистер Пимлотт! — закричал я на краю лужайки, где он работал. — Что вы делаете? Вам помочь?
Он стоял на коленях, но при моем появлении поднял свое загорелое лицо и смерил меня взглядом, непонятно что выражавшим. Я его немного робел, отчасти потому, что он принадлежал к этим странным созданиям — мужчинам; других, кроме него, я близко не знал. Я не совсем понимал, что это вообще такое — быть мужчиной, заметил только, что он был большой, пах землей и табаком и кожу на лице имел, судя по виду, грубую.
— Ну-ну, мастер Джонни, — откликнулся он, — только не допекайте меня своими спросами да вопросами. Мне ведь, не в пример некоторым, не за то платят деньги, чтобы я вам отвечал.
— Мне Биссетт велела пойти вас отыскать, чтобы вы мне сказали, чем надо помочь.
— Это не моя забота. Миссис Биссетт мне не начальник — боже упаси. Хоть она и воображает иной раз, будто может мною помыкать.
Я понаблюдал за ним немного, пока он работал молча. Он склонялся над ямой, больше походившей на нору, и неуклюже тыкал в нее каким-то инструментом с длинной ручкой.
— Что вы делаете? — спросил я.
Он не ответил, а взглянул на солнце, заслоняя глаза от его все еще яркого света. Затем он извлек инструмент (в самом деле, очень длинный) и начал стукать его о траву, чтобы сбросить комья земли, попавшие в насадку. Потому что инструмент действительно был очень странный, с полотном, подвернутым с обеих сторон почти как крюк. Мистер Пимлотт положил его и принялся собирать другие инструменты и складывать на траву рядом с большим деревянным ящиком, где они хранились.
— Чем вы сегодня занимались, мистер Пимлотт? — спросил я, изнывая от любопытства.
Все так же молча он начал смазывать металлические поверхности густым, похожим на прозрачный мед жиром, перед тем как завернуть каждый в кусок мягкой кожи и бережно спрятать в ящик. Инструменты всегда меня зачаровывали: грозные зубья грабель, ямкоделатель с двумя остриями, чтобы вырывать чертополох, заступы с тяжелыми деревянными рукоятками, до блеска отполированными от долгой работы, железные зажимы, которыми скреплялся металл с деревом, но в первую очередь полотно лопат, блестевшее так ярко и так удивительно, ведь голый металл сохранял блеск оттого, что его часто и с силой вгоняли в землю.
— А как называется вот это? — спросил я, указывая на ту самую лопату, с длинной рукояткой и необычным завернутым полотном. — Это заступ или садовая лопата?
 
— Не трогайте, — предостерег мистер Пимлотт. — Она очень острая.
— А эта? — Я указал на другой инструмент, который он при мне ни разу не использовал.
Мистер Пимлотт поднял глаза.
— Эта? Ну, это мой выкопочный нож.
— А что вы им делаете?
Он долго смотрел на меня молча.
— Ну, сорняки выкапываю.
Ободренный этим ответом, я оглядел следы его работы.
— А зачем вы выкопали это дерево? — вопросил я, указывая на грушу, которая лежала на земле с безжалостно выставленными на обозрение корнями.
— В нем гниль завелась.
— Гниль, — повторил я. Это было интересное новое слово, и я произнес его несколько раз, чтобы как следует посмаковать. — Что такое гниль?
— Болезнь такая у деревьев. У людей тоже. Разъедает и тех, и других изнутри.
Внезапно он разинул рот, показывая несколько почерневших обломков — остатки зубов, и издал хриплый звук, который я принял за смешок.
— Но на вид оно хорошее. Стыдно вроде бы его убивать.
— Все, что состарилось или заболело, нужно выбрасывать или убивать. А у кого, как не у меня, есть такое право — выкапывать деревья?
— Почему у вас, мистер Пимлотт? Это ведь дерево моей матери?
Он отвернулся и через плечо выговорил самый длинный ответ, какой я когда-либо от него слышал:
— Хотите знать почему? Потому, что это я его посадил, вот почему. За десять лет до того, как ваша мать здесь появилась, а о вас и речь не ведется. Что вы думаете? Оно само по себе выросло? Все в этом мире нужно сначала сажать. А потом выращивать. Вас вот миссис Биссетт выращивает. То есть ей надо бы заниматься своим делом, а не сплетничать и пакостить и позволять вам отрывать от дела людей, у которых, не в пример ей, невпроворот работы.
Когда он закончил, я минуту-две помолчал, но потом меня снова одолело любопытство:
— Эта яма — чтобы похоронить в ней дерево?
Мистер Пимлотт мотнул головой.
— Вы хотите посадить другое?
— Нет. Если уж вам приспичило знать, она, чтобы поймать Старину Кроторыла.
— Вы хотели сказать «крота», мистер Пимлотт. Так правильно говорят.
— Что я хотел, то и сказал.
— А почему вы его ловите, мистер Пимлотт?
— А потому, что он роется на лужайке вашей матери, а она мне платит, чтобы я держал лужайку в порядке. Он не признает никаких тебе правов собственности, этот Старина Кроторыл. А потому его надобно убить.
— Но это несправедливо.
Несправедливо, мастер Джон? — Он обернулся и смерил меня пристальным взглядом. — Когда он является и за здорово живешь хапает столько навозных червей, сколько ему вздумается?
Я тут же заметил ошибку в его доводе.
— А нам черви не нужны.
— Не нужны? Ну да, конечно. Но еще вам не нужно, чтобы кто ни попадя нахально накладывал на них лапу — это ведь ваши черви.
Я задумался, так как не сомневался, что ответ непременно найдется, но садовник, не дожидаясь, продолжил:
— Ну ладно, как бы там ни было, он наловил достаточно червей, а теперь я поймаю его: у него есть кое-что мне нужное, и если исхитрюсь, я это от него получу. Так уж мир устроен: или ты съешь, или тебя съедят.
— Значит, вы выроете яму, он туда свалится и попадет к вам в руки?
Мистер Пимлотт состроил гримасу.
— Только не он. Он чересчур для этого хитер. Он ведь живет под землей, так? В ямах он знает толк, вроде как я в растениях или миссис Биссетт в чужих делах. Нет-нет, надобно так скумекать, чтобы захватить Старину Кроторыла, когда он спит.
— Как же вы это сделаете, мистер Пимлотт?
— Есть только один способ: устроить так, чтобы он сам попался. — Он указал на яму. — Видите, это одна из его нор, здесь он не будет ждать ничего худого. Я вырою внутри глубокую яму — для того и нужна эта самая кротовая лопата, — а на дно положу ловушку с пружиной и прикрою листьями и землей. И если смастачу ловко, то Старина Кроторыл явится за навозными червями и ловушка ухватит его за лапу, а то и за морду. Тогда он у меня сделается портняжкой и скроит мне новую одежку.