От заката до рассвета (СИ)
Прохлада скоро взяла свое, но он и не думал возвращаться, хотя желал этого больше всего на свете. Ночевать решился в бане, где несмотря на все усилия ведуний, еще несло псиной. Зажег небольшую лучину, запер дверь и, для верности, что его среди ночи не побеспокоит ни одна из полуночниц, заблокировал ее доской. Потом разостлал простыню, которую приготовил еще днем, и повалился прямо на пол, подложив под голову свернутое одеяло. Закрыл глаза и попытался отключиться от всех мыслей, но они, словно из чистого упрямства, полезли в его гудящую голову.
Следовало бы хорошенько отоспаться, прежде чем завтра срываться в дорогу — прямиком в острог воеводы. Знал, что придется отбиваться от увещеваний Хель, которая в любом случае будет упрашивать его остаться, но дел у одноглазого было невпроворот. Он все еще помнил про обещание данное Кречету о том, что поможет ему с Баюном, и тогда по его словам пан воевода задолжает ему кругленькую сумму за хлопоты. Очень хотелось надеяться, что Кречет не обманул его и не продал его железяке на ближайшем рынке, иначе никому Каурай в своем теперешнем босячном положении даже не приглянется. И своих порток не имеется, не говоря уже про лошадь.
Да уж, и в чем он отправится в острог, чтобы встретиться там с казаками? В сарафане и кокошнике Ванды? Молодцы Кречета точно поднимут такого «защитника» на смех, и поделом.
Да и Гриш с Бесенком сами себя не найдут. Пока у него нет ничего, кроме одеяла под головой, рассчитывать ему приходилось только на удачу. Однако Каурай по своему опыту знал, что удача, как впрочем и совесть, — крайне стервозная девка.
А вот Красотку как бы не пришлось разыскивать по ярмаркам всего Пениальского Союза и еще дальше, в Шатране, а то и в Альбии, в суровых просторах Дикой Тайги и так плоть до Пылающих гор. А то и в колбасных рядах.
За что одноглазый совершенно не переживал, так это за Куроук. Уж кто-то, а меч точно отыщет своего хозяина даже на Краю света.
Глава 26
Скрипнула половица, и Каурай проснулся.
Ночной глаз выхватил ее из темноты в мгновение ока, но она знала, что одноглазый видит ее. Она пришла не для того, чтобы скрываться.
— Пришла предъявить счет за услуги?
— Нет… Я пришла попросить прощения.
Каурай помолчал пару ударов сердца — спокойных и размеренных, которые не дали бы ей усомниться, что он ничуть не боится ее.
— В общем… — потупила глаза Малунья, избегая смотреть на одноглазого. — Ты прости уж…
— За что?
— Ну, за это… — она помялась, подбирая слова. — За волка. Больно это, наверное? А, ну да… Я просто немного напутала. Заставила тебя сказать Adi Abilis, а нужно было произнести Adi Adilis, и тогда бы ты превратился в полевую мышь, я бы сунула тебя… куда-нибудь, и мы бы тихонько сбежали. А все вона как вышло…
— Да, мало мне того, что моей крови жаждет целый табор. Да еще я едва не погиб, пока оборачивался в волка — туда и обратно. И тебя едва не загрыз.
— За меня не волнуйся. Я умею за себя постоять.
— Хорошо. Тебе это умение пригодиться, когда по нашему следу явятся таборщики с факелами, чтобы спалить это место к едреной матери.
— Ой… Об этом я как-то не подумала…
— Может быть, хочешь сообщить об этом Хель?
— Нет! — в испуге ведьмочка попятилась и наткнулась на закрытую дверь. — Только не Хель!
— А вот стоит мне только встать, — сказал одноглазый, медленно поднимаясь с лежанки. — Взять тебя за ухо, юная ведунья, и отвести в избу, где мы оба расскажем всем троим, насколько искренне ты раскаиваешься.
Когда он приближался, девчонка уставилась на него одичавшим взглядом затравленного олененка и сделала нелепую попытку открыть дверь — но та была надежда заперта на крючок да еще и заложена доской. Одноглазому пришлось постараться, чтобы отвадить от себя похотливых женщин снаружи, но запор сгодился и для девчонки внутри.
Не сдерживаясь, Каурай грохнул кулаком о стену подле ее головы. Девчонка вздрогнула и со страху едва не осела на пол, придавленная его громадной, пугающе-черной фигурой.
— Я буду кричать… — задушено проговорила она. — Зараза!
— Вот именно, — зашептал одноглазый ей на ухо. — Ты полностью в моей власти. И радуйся, что перво-наперво я не заставил тебя оголить задницу и не всыпал тебе розог.
— Ты не посмеешь! Зверь!
— Именно, — ухмыльнулся Каурай крайне гнусно, что вкупе с сиянием его правого глаза, светящегося сквозь мрак подобно звезде, сделало его схожим с волком, которого ведуньи пытались укротить прошлой ночью. — Но не буду этого делать лишь из уважения к Хель и ее подругам. Ты даже представить не можешь, сколь многим им пришлось пожертвовать и что пришлось пережить, прежде чем они осели в этой дыре.
— Ты что мне отец, чтобы нотации читать?!
— Нет, я же не сгораю от стыда. Мне просто нравится унижать такую глупую девку, как ты. Которой дана капля власти, и теперь она думает, что всесильна и может делать со своим даром все, что ей заблагорассудится. Не слушать старших, летать, где вздумается, совать свой аккуратный носик в любую дырку, на которой написано «Не суйся!». Ну и конечно плевать на тех, кто отнесся к тебе по доброму и научил многому из того, чего знать ты явно не достойна.
— Все сказал, учитель?
— Нет. Это было первое. А теперь второе — чтобы между нами не было недомолвок. Я тебе не деревенский олух, которого стоит только поманить накрашенным ноготком, и он сразу бросится выполнять твои указания. Так что лучше оставь все эти “загадочные” появления для того, чтобы впечатлять местных свинопасов. Как ты сюда попала, кстати?
— Через дымоход пролезла! — хмыкнула Малунья и закатила глаза. — И вообще к чему все эти поучения? Я тебе никто, и ты ничего обо мне не знаешь. Ни обо мне, ни о моей жизни.
— Плевал я на тебя и на твою горе-судьбинушку. Не о ней я беспокоюсь. Та каша, что ты заварила, грозит затопить здесь вообще все.
— Так-то ты благодаришь меня за спасение?!
— Это «спасение» больше напоминает лавину. Лучше бы ты оставила меня привязанным к колесу — меня бы вытащил Ранко.
— Ага, твой Ранко не свет не заря помчался в Замок, когда узнал, во что вляпалась Божена! Как же! Никто бы тебя не спас, и если бы не я, осталось бы от тебя одно мокрое место, одноглазый!
— Слушай, — поджал губы Каурай, приблизившись к ее лицу на расстояние, не превышающее и пальца. Она в ответ только зашипела и отвернулась, стараясь не сталкиваться взглядом с блеском его правого глаза. — Если ты хотела сделки, то мы заключим сделку…
— Не тебе ставить условия! Если я захочу, то от тебя и мокрого места не останется!
— Да? И что те проблемы, из-за которых ты, рискуя собственной шкурой, вытащила висельника из петли, подставила своих подруг, натравила на них табор, а теперь заявилась ко мне посреди ночи с “извинениями”, уже испарились точно роса? Не верю.
Малунью зажали в угол в прямом и в переносном смысле. Взгляд ведьмочки метался, лоб исходил ручьями пота, несмотря на то, что баня давно остыла. Лицо ведьмочки поблескивало в полумраке, словно ее только что натерли мылом.
— А теперь поговорим о деле. Правильно я понял, что работа по моему профилю подразумевает вытаскивание одной особы из того потустороннего дерьма, в которое она умудрилась сунуть свой миленький носик, а провалилась туда по уши?
— Правильно… — кисло отозвалась ведьмочка. — Я прошу тебя спасти Божену.
— И яма эта настолько глубока, что без помощи рубаки со стороны вам обеим никак не управиться? Что даже Хель не сможет помочь?
— Нет, — твердо ответила Малунья. — У них и мысли такой не возникнет. Ведь они твердо чтут эти свои глупые правила. Так что спасти Божену может только такой сказочный мудак, как ты.
— Какой именно «сказочный мудак»? Я про себя ничего не рассказывал.
— Ты же опричник Каурай, верно? — стрельнула она глазами, но тут же отвела их, слово обжегшись о сияние его глаза. — И тебе не раз приходилось убивать ведьм, жечь колдунов, резать и громить все, на чем свет стоит? Ты же тот самый хмырь, который постоянно ходит за армиями, чтобы подчищать мусор, который нанесут они грабежом и убийствами. И мусор этот — твари и колдовство всех мастей?