Я не желаю нагибать! (СИ)
— Нет, мне не платили коммунисты, — честно ответил я, внутренне сожалея, ибо вообще-то в нынешней ситуации лучше бы мне и правда заплатили соперники кандидата Мелкобуквина, — Просто произошла чудовищная ошибка.
— Объяснитесь, Витя! Почему по вашей милости меня теперь весь город величает презервативом?
— Ну не весь… А объяснять тут в общем нечего, Павел Павлович. Видите ли, я делал эту рекламу презервативов «Арбат» лет пятнадцать назад. Я тогда еще был студентом, и тогда еще позволялось вешать подобное на городских билбордах. Для меня это была просто подработка. Так что я про эту рекламу «Арбата» просто-напросто забыл. Без всякой задней мысли. Но видимо моя мышечная память сама вспомнила о ней, когда я верстал макет для вас. Тут не было злого умысла, поймите. Честно говоря, я сам удивлен, что эту древнюю рекламу «Арбата» еще кто-то помнит.
— Ах, вы удивлены, — захрипел, задыхаясь от злости, аки бешеная псина, Мелкобуквин, — Вы будете еще более удивлены, когда полицейская дубинка повстречается с вашей башкой, господин пиарщик!
— Послушайте, я ни разу раньше не работал с политиками… — попытался оправдаться я.
Но Мелкобуквин уже заорал:
— И больше не поработаете, Витя! Позор, какой позор!
Мелкобуквин распинался так, как будто уже был готов лезть в петлю. Вообще, это был бы неплохой вариант для меня… Но, к сожалению, у Мелкобуквина были другие планы.
— Значит так. Дуйте ко мне в офис, Витя. Жду вас через час.
— Не понял. Это еще зачем? Собираетесь устроить внесудебную расправу, Павел Павлович?
— Может быть, — депутат чуть успокоился, но от этого, пожалуй, стал еще опаснее, — Но после. Для начала у меня есть для вас деловое предложение.
— Что? — вот тут я уже чисто прифигел, — Деловое предложение? После того, как я накосячил?
— Именно. Объясню при встрече. Приезжайте. А если не приедете ко мне — то поедете на Колыму лес рубить. За клевету на представителя власти и оскорбление народного избранника! Скотина! Творческий импотент! Не можешь две разные рекламы за двадцать лет сделать, постоянно повторяешься, мать твою…
— Я-то может и творческий импотент, а вот вы пока не народный избранник, — заметил я, — И на Колыме добывают золото, а не лес, Павел Павлович…
Но мой собеседник уже в сердцах бросил трубку и меня не слышал.
Я же обмяк в своём дешевом офисном кресле. Не то чтобы в шоке, а скорее в апатии.
Ехать к Мелкобуквину мне не хотелось, даже странные намёки депутата меня ни разу не заинтриговали. И страшно мне не было. Если бы Мелкобуквин хотел создать мне реальные проблемы — он бы не стал со мной встречаться. Трусы всегда гадят за спиной, и мой недовольный клиент явно не из тех храбрецов, которые высказывают все в лицо.
Значит, вызвал к себе он меня действительно по какому-то важному делу…
Кроме того, не убьют же меня прямо в офисе кандидата в депутаты, в самом деле. Это было бы чересчур даже для нашего города, погрязшего во всех возможных грехах и пороках.
У нас тут не Питер, где каждую неделю вылавливают труп из речки, у нас место спокойное, тихое, заштатное, хоть и гнилое.
Самое место для творческих импотентов вроде меня, не город, а настоящий склад творческих импотентов. Я не боялся Мелкобуквина и его угроз, но вот его слова резанули мне прямо по сердцу.
Так всегда бывает, когда оскорбляющий тебя прав. Вот если бы кто-то назвал меня эм… лицом нетрадиционной ориентации или настоящим импотентом, я бы пожалуй просто пропустил это мимо ушей. Съездил бы сказанувшему по роже может быть, но остался бы внутренне спокоен. Потому что я знаю, что это неправда. Кандидат Мелкобуквин же попал в самую точку, а когда тебе попадают в точку — это всегда больно. Это как ударить мужика по яйцам или сунуть мороженое в рот человеку, у которого болит зуб…
От мрачных мыслей меня отвлекло не менее мрачное событие — очередной звонок. На этот раз не от депутата, слава Богу. Всего лишь от редактора местной газеты — Кати Синичкиной.
И я был на сто процентов уверен, что звонит мне Катя не затем, чтобы взять у меня интервью для своей газетёнки. Дальше поймете, почему.
Я взял трубку, прервав бодрые звуки Сабатона, которого залихватски исполнял на звонке мой айфон. Хотя, если честно, я бы лучше сейчас и дальше слушал Сабатон, а не Катю.
— Алёшечки, — зазвенел Катин голос в трубке, — Привет. Как настроение?
— Отличное, — признался я, — Лучше не бывает. Настроение, как у форварда, который только что забил свой лучший в карьере гол. В свои ворота. Слушай, Кать, ты не очень вовремя…
— Знаю, — затараторила Катя, — Но послушай, я только на одну малюсенькую минуточку, чисто по делу. Минуточка-то у тебя есть?
— Минуточку найду. Говори.
— Славненько. Слушай, Вить, я тут подумала над твоим предложением и…
Катя сделала картинную паузу, как суперзлодей перед финальной разборкой в голливудском фильме.
— Ну говори. Какое предложение, о чём ты вообще?
— Нам пора съехаться, — выдохнула Катя, — Думаю, что сейчас самый момент. Тем более когда ты остался один в квартире. Слушай, я всё продумала, давай завтра наймем грузчиков…
— Завтра? Грузчиков? Подожди-ка. Кать, наши отношения пока далеки…
— Ой, — Катя захихикала, — Вить, давай без этого. Ты сам хотел, я знаю. Не надо бежать от простого человеческого счастья.
— Так я не бегу. Ты мне лучше скажи, как Аня будет платить за квартиру, если ты от неё съедешь. Она говорила, что одна не потянет.
— Да плевала я на Аню! Мы с ней поссорились, кстати…
— По поводу?
Ответом мне было гробовое молчание. Потом томные вздохи. Заподозрив неладное, я положил айфон на стол и вбил в гугл название Катиной газетёнки.
— Кать…
— Да, мой заяц?
— Я просил тебя так меня не называть. Твою газету же закрыли сегодня? И ты больше не сможешь платить за квартиру, потому что ты теперь безработная, так? Ты поэтому поругалась с Аней?
— Нууу… Вообще да, — призналась Катя, — Город просто вычеркнул из бюджета все траты на нашу газету. Нет денег. Это твой депутат Мелкобуквин, на которого ты работаешь, всё разворовал…
— Вот давай сейчас, пожалуйста, не будем о депутате, точнее о кандидате в депутаты Мелкобуквине, — потребовал я, — Вот совсем неохота сейчас о нём говорить, честно. И я надеялся, что мы с тобой съедемся позже. Не так. Не при таких обстоятельствах.
— А при каких, м?
Вот теперь Катя уже обиделась.